Чтобы брови росли гуще



Роберт Луис Стивенсон. Остров сокровищ

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВЕТХИЙ ПИРАТ *

1. ВЕТХИЙ МОРСКОЙ ВОЛК В ТРАКТИРЕ "АДМИРАЛ БЕНБОУ"

Сквайр [дворянский титул в Англии] Трелони, врач Ливси и другие джентльмены попросили меня написать все, что я знаю об Острове Сокровищ. Им хочется, дабы я поведал всю историю, сначала до конца, не скрывая никаких подробностей, не считая расположения острова. Показывать, где лежит данный остров, в настоящее время еще нереально, поскольку и сейчас там сохраняются сокровища, которых мы не вывезли. И вот в этом, 17. году я берусь за перо и мысленно возвращаюсь к тому времени, в то время, когда у моего отца был трактир "Адмирал Бенбоу" [Бенбоу - английский адмирал, живший в конце XVII века] и в этом трактире поселился ветхий загорелый моряк с сабельным шрамом на щеке. Я не забываю, как будто бы это было день назад, как, не легко ступая, он дотащился до наших дверей, а его морской сундук везли за ним на тачке. Это был большой, сильный, грузный мужчина с чёрным лицом. Просмоленная косичка торчала над воротом его засаленного светло синий кафтана. Руки у него были шершавые, в каких-то рубцах, ногти тёмные, поломанные, а сабельный шрам на щеке - грязновато-белого цвета, со свинцовым оттенком. не забываю, как незнакомец, посвистывая, осмотрел нашу бухту и внезапно загорланил ветхую матросскую песню, которую позже пел так довольно часто: Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо, и бутылка рому! Голос у него был стариковский, дребезжащий, визгливый, как скрипучая вымбовка [рычаг шпиля (ворота, служащего для подъема якоря)]. И палка у него была, как ганшпуг [рычаг для подъема тяжестей]. Он ударил данной палкой в нашу дверь и, в то время, когда мой папа вышел на порог, грубо "настойчиво попросил" стакан рому. Ром был ему подан, и он с видом знатока принялся не торопясь смаковать любой глоток. Выпивал и посматривал то на скалы, то на трактирную вывеску. - Бухта эргономичная, - сказал он наконец. - Хорошее место для таверны. Большое количество народу, друг? Папа ответил, что нет, к сожалению, весьма мало. - Ну что же! - сказал моряк. - Данный. именно для меня. Эй, друг! - крикнул он человеку, который катил за ним тачку. - Подъезжай-ка сюда и помоги мне втащить сундук. Я поживу тут мало, - продолжал он. - Человек я простой. Ром, свиная грудинка и яичница - вот и все, что мне необходимо. Да вон тот мыс, с которого видны суда, проходящие по морю. Как меня именовать? Ну что же, кличьте меня капитаном. Эге, я вижу, чего вы желаете! Вот! И он бросил на порог три либо четыре золотые монеты. - В то время, когда эти кончатся, имеете возможность прийти и сказать, - проговорил он сурово и посмотрел на отца, как глава. И вправду, не смотря на то, что одежда у него была плоховата, а обращение отличалась грубостью, он не был похож на несложного матроса. Скорее его возможно было принять за навигатора либо шкипера, который привык, дабы ему подчинялись. Чувствовалось, что он обожает давать волю своему кулаку. Человек с тачкой поведал нам, что незнакомец прибыл день назад утром на почтовых в "Гостиницу короля Георга" и расспрашивал там обо всех постоялых дворах, расположенных поблизости моря. Услышав о нашем трактире, должно быть, хорошие отзывы и выяснив, что он стоит на отлете, капитан решил поселиться у нас. Вот и все, что удалось нам определить о своем постояльце. Человек он был немногословный. Целыми днями бродил по берегу бухты либо взбирался на скалы с бронзовой подзорной трубой. По вечерам он сидел в общей комнате в самом углу, у огня, и выпивал ром, легко разбавляя его водой. Он не отвечал, в случае если с ним заговаривали. Лишь окинет свирепым взором и засвистит носом, как корабельная сирена в тумане. Скоро мы и наши визитёры обучились оставлять его в покое. Ежедневно, возвратившись с прогулки, он справлялся, не проходили ли по нашей дороге какие-нибудь моряки. Сперва мы пологали, что ему не хватало компании таких же забулдыг, как он сам. Но под конец мы стали понимать, что он хочет быть подальше от них. В случае если какой-нибудь моряк, пробираясь по прибрежной дороге в Бристоль, останавливался в "Адмирале Бенбоу", капитан сперва рассматривал его из-за дверной занавески и лишь затем выходил в гостиную. В присутствии аналогичных людей он постоянно сидел негромко, как мышь. Я-то знал, в чем тут дело, по причине того, что капитан поделился со мной своей тревогой. в один раз он отвел меня в сторону и дал обещание платить мне первого числа каждого месяца по четыре пенса серебром, в случае если я буду "в глаза наблюдать, не будет ли где моряк на одной ноге", и скажу ему сразу же, когда замечу для того чтобы. В то время, когда наступало первое число и я обращался к нему за обещанным жалованьем, он лишь трубил носом и свирепо смотрел на меня. Но не проходило и недели, как, поразмыслив, он приносил мне монетку и повторял приказание не пропустить "моряка на одной ноге". Данный одноногий моряк преследовал меня кроме того во сне. Бурными ночами, в то время, когда ветер сотрясал все четыре угла нашего дома, а прибой плакал в бухте и в утесах, он снился мне на тысячу ладов, в виде тысячи различных дьяволов. Нога была отрезана у него то по колено, то по самое бедро. Порою он казался мне каким-то ужасным чудовищем, у которого одна-единственная нога растет из самой середины тела. Он гонялся за мной на данной одной ноге, перепрыгивая через плетни и канавы. Недешево доставались мне мои четыре пенса любой месяц: я расплачивался за них этими ужасными снами. Но как ни страшен был для меня одноногий моряк, самого капитана я опасался значительно меньше, чем все остальные. В иные вечера он выпивал столько рому с водой, что голова у него шла ходуном, и тогда он долго оставался в трактире и распевал свои старинные, дикие, ожесточённые морские песни, не обращая внимания ни на кого из присутствующих. А случалось и без того, что он приглашал всех к своему столу и потребовал чашки. Приглашенные дрожали от испуга, а он заставлял их или слушать его рассказы о морских приключениях, или подпевать ему хором. Стенки нашего дома содрогались тогда от "Йо-хо-хо, и бутылка рому", так как все визитёры, опасаясь его неистового бешенства, старались перекричать один другого и петь как возможно громче, только бы капитан остался ими доволен, по причине того, что в такие часы он был необузданно грозен: то стучал кулаком по столу, требуя, дабы все замолчали; то приходил в гнев, в случае если кто-нибудь перебивал его обращение, задавал ему какой-нибудь вопрос; то, напротив, свирепел, в случае если к нему обращались с вопросами, поскольку, согласно его точке зрения, это обосновывало, что слушают его невнимательно. Он никого не производил из трактира - компания имела возможность разойтись только тогда, в то время, когда им овладевала дремота от выпитого вина и он, шатаясь, ковылял к своей постели. Но ужаснее всего были его рассказы. Страшные рассказы о виселицах, о хождении по доске [хождение по доске - вид казни; осужденного заставляли идти по неприбитой доске, один конец которой выдавался в море], о штормах и о Драй Тортугас [острова около Флориды], о разбойничьих гнездах и разбойничьих подвигах в Испанском море [Испанское море - старое наименование юго-восточной части Карибского моря]. Если судить по его рассказам, он провел всю свою жизнь среди самых отъявленных злодеев, какие конкретно лишь бывали на море. А брань, которая вылетала из его рта по окончании каждого слова, стращала наших простодушных деревенских людей не меньше, чем правонарушения, о которых он сказал. Папа неизменно твердил, что нам нужно будет закрыть наш трактир: капитан отвадит от нас всех визитёров. Кому охота подвергаться таким издевательствам и дрожать от кошмара по дороге домой! Но я пологаю, что капитан, напротив, приносил нам скорее выгоду. Действительно, визитёры опасались его, но через сутки их опять тянуло к нему. В негромкую, захолустную жизнь он внес какую-то приятную тревогу. Среди молодежи нашлись кроме того поклонники капитана, заявлявшие, что они восхищаются им. "Настоящий морской волк, насквозь просоленный морем!" - восклицали они. Они утвержают, что как раз такие люди, как наш капитан, сделали Англию грозой морей. Но, иначе, данный человек вправду приносил нам убытки. Неделя проходила за неделей, месяц за месяцем; деньги, каковые он дал нам при своем появлении, в далеком прошлом уже были истрачены, а новых денег он не платил, и у отца не хватало духу "настойчиво попросить" их. Стоило отцу заикнуться о плате, как капитан с гневом принимался сопеть; это было кроме того не сопенье, а рычанье; он так наблюдал на отца, что тот в кошмаре вылетал из комнаты. Я видел, как по окончании аналогичных попыток он в отчаянье разламывал себе руки. Для меня нет сомнения, что эти страхи существенно ускорили горестную и преждевременную смерть отца. За все время своего нахождения у нас капитан ходил в одной и той же одежде, лишь купил у разносчика пара пар чулок. Один край его шляпы обвис; капитан так и покинул его, не смотря на то, что при сильном ветре это было громадным неудобством. Я хорошо не забываю, какой у него был драный кафтан; какое количество он ни чинил его наверху, в своей комнате, в итоге кафтан превратился в лохмотья. Никаких писем он ни при каких обстоятельствах не писал и не получал ниоткуда. И ни при каких обстоятельствах ни с кем не говорил, разве лишь в случае если был весьма пьян. И никто из нас ни при каких обстоятельствах не видел, дабы он открывал свой сундук. Лишь один-единственный раз капитану посмели перечить, да и то случилось это в самые последние дни, в то время, когда мой несчастный папа стоял одной ногой в гробу. Как-то вечером к больному пришел врач Ливси. Он осмотрел больного, наскоро съел обед, которым угостила его моя мать, и спустился в неспециализированную комнату выкурить трубку, поджидая, в то время, когда приведут ему лошадь. Лошадь осталась в деревушке, поскольку в ветхом "Бенбоу" не было конюшни. В неспециализированную комнату ввел его я и не забываю, как данный красивый, щегольски одетый врач в белом как снег парике, черноглазый, прекрасно воспитанный, поразил меня своим несходством с деревенскими увальнями, посещавшими наш трактир. Особенно резко отличался он от нашего вороньего стращала, нечистого, мрачного, грузного пирата, который надрызгался рому и сидел, навалившись локтями на стол. Внезапно капитан заревел свою вечную песню: Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо, и бутылка рому! Выпивай, и сатана тебя доведет до конца. Йо-хо-хо, и бутылка рому! Первое время я считал, что "сундук мертвеца" - это тот самый сундук, который стоит наверху, в комнате капитана. В моих ужасных снах данный сундук часто появлялся передо мною вместе с одноногим моряком. Но мало-помалу мы так привыкли к данной песне, что прекратили обращать на нее внимание. В данный вечер она была новостью лишь для доктора Ливси и, как я увидел, не произвела на него приятного впечатления. Он со злобой поглядел на капитана, перед тем как возобновить разговор со ветхим садовником Тейлором о новом методе лечения ревматизма. А в это же время капитан, разгоряченный своим собственным пением, ударил кулаком по столу. Это означало, что он требует тишины. Все голоса смолкли разом; один лишь врач Ливси продолжал свою добрую и громкую обращение, попыхивая трубочкой по окончании каждого слова. Капитан пронзительно посмотрел на него, позже опять ударил кулаком по столу, позже посмотрел еще более пронзительно и внезапно закричал, сопровождая свои слова непристойною бранью: - Эй, там, на палубе, молчать! - Вы ко мне обращаетесь, господин? - задал вопрос врач. Тот сказал, что именно к нему, и притом выругался опять. - При таких условиях, господин, я скажу вам одно, - ответил врач. - Если вы не прекратите пьянствовать, вы скоро избавите мир от одного из самых гнусных мерзавцев! Капитан пришел в неистовую гнев. Он быстро встал на ноги, извлёк и открыл свой матросский складной нож и начал грозить врачу, что пригвоздит его к стенке. Врач кроме того не шевельнулся. Он продолжал сказать с ним не оборачиваясь, через плечо, тем же голосом - возможно, лишь мало громче, дабы все имели возможность слышать. Нормально и твердо он сказал: - Если вы на данный момент же не запрячете данный нож в карман, клянусь вам честью, что вы станете болтаться на виселице по окончании первой же сессии нашего разъездного суда. Между их глазами начался поединок. Но капитан скоро сдался. Он запрятал свой нож и опустился на стул, ворча, как побитый пес. - А сейчас, господин, - продолжал врач, - так как мне поступила информация, что в моем округе находится подобная особа, я буду иметь над вами самый строгий надзор днем и ночью. Я не только врач, я и судья. И в случае если до меня дойдет хоть одна самая мельчайшая жалоба - хотя бы лишь на то, что вы нагрубили кому-нибудь. вот как на данный момент, - я приму решительные меры, дабы вас забрали и выгнали из этого. Больше я ничего не скажу. Скоро врачу Ливси подали лошадь, и он ускакал. Но капитан целый вечер был негромок и смирен и оставался таким еще большое количество вечеров подряд.

    2. ТЁМНЫЙ ПЕС ПРИХОДИТ И УХОДИТ

Скоро произошло первое из тех таинственных событий, благодаря которым мы избавились наконец от капитана. Но, избавившись от него самого, мы не избавились, как вы сами заметите, от его хлопотных дел. Стояла холодная зима с продолжительными трескучими морозами и бурными ветрами. И сначала стало ясно, что мой бедный папа чуть ли заметит весну. С каждым днем ему становилось хуже. Хозяйничать в трактире пришлось мне и моей матери. У нас было дела по горло, и мы уделяли мало внимания нашему неприятному постояльцу. Было раннее январское морозное утро. Бухта поседела от инея. Небольшая рябь нежно лизала прибрежные камни. Солнце еще не успело встать и лишь тронуло своими лучами вершины холмов и морскую даль. Капитан проснулся раньше обычного и направился к морю. Под широкими полами его истрепанного светло синий кафтана колыхался кортик. Под мышкой у него была подзорная труба. Шляпу он переместил на затылок. Я не забываю, что изо рта у него вылетал пар и клубился в воздухе, как дым. Я слышал, как злобно он фыркнул, прячась за громадным утесом, - возможно, все еще не имел возможности позабыть о своем столкновении с врачом Ливси. Мать была наверху, у отца, а я накрывал стол для завтрака к приходу капитана. Внезапно дверь отворилась, и в комнату вошел человек, которого прежде я ни при каких обстоятельствах не видел. Он был бледен, с землистым лицом. На левой руке у него не хватало двух пальцев. Ничего воинственного не было в нем, не смотря на то, что у него на поясе висел кортик. Я постоянно следил в оба за каждым моряком, будь он на одной ноге либо на двух, и не забываю, что данный человек весьма меня озадачил. На моряка он был мало похож, и все же я почувствовал, что он моряк. Я задал вопрос, что ему угодно, и он "настойчиво попросил" рому. Я бросился было из комнаты, дабы выполнить его приказание, но он сел за стол и опять подозвал меня к себе. Я остановился с салфеткой в руке. - Отправься-ка сюда, сынок, - сказал он. - Подойди поближе. Я подошел. - Данный стол накрыт для моего товарища, навигатора Билли? - задал вопрос он ухмыляясь. Я ответил, что не знаю никакого навигатора Билли и что стол накрыт для одного нашего постояльца, которого мы кличем капитаном. - Ну что ж, - сказал он, - моего товарища, навигатора Билли, также возможно именовать капитаном. Это дела не меняет. У него шрам на щеке и весьма приятное обхождение, особливо в то время, когда напьется. Вот он каков, мой навигатор Билли! У вашего капитана также шрам на щеке. И именно на правой. Значит, все в порядке, не правда ли? Итак, я желал бы знать: обретается ли он тут, в этом доме, мой товарищ Билли? Я ответил, что капитан отправился погулять. - А куда, сынок? Куда он отправился? Я продемонстрировал ему гора, на которой каждый день бывал капитан, и заявил, что он, правильно, скоро возвратится. - А в то время, когда? И, задав мне еще пара различных вопросов, он проговорил под конец: - Да, мой товарищ Билли обрадуется мне, как выпивке. Но лицо у него при этих словах было мрачное, и я имел все основания думать, что капитан будет не слишком-то рад встрече с ним. Но я тут же сказал себе, что это меня не касается. И, помимо этого, тяжело было предпринять что-нибудь при таких событиях. Незнакомец стоял у самой входной двери трактира и следил за углом дома, как будто бы кот, подстерегающий мышь. Я желал было выйти во двор, но он в тот же час же окликнул меня. Я не сходу ему повиновался, и его бледное лицо внезапно исказилось таким бешенством, и он разразился такими ругательствами, что я в страхе отскочил назад. Но чуть я возвратился, он начал разговаривать со мною так же, как и прежде, не то льстиво, не то насмешливо, потрепал меня по плечу, сказал мне, что я славный мальчишка и что он сходу меня полюбил. - У меня имеется сынок, - сказал он, - и ты похож на него, как две капли воды. Он - гордость моего родительского сердца. Но для мальчиков основное - послушание. Да, сынок, послушание. Вот если бы ты поплавал с Билли, тебя не пришлось бы окликать два раза. Билли ни при каких обстоятельствах не повторял приказаний, да и другие, что с ним плавали. А вот и он, мой навигатор Билли, с подзорной трубой под мышкой, благослови его всевышний! Давай-ка отправимся снова в зал, спрячемся за дверью, сынок, и устроим Билли сюрприз, обрадуем Билли, благослови его всевышний! С этими словами он загнал меня в неспециализированную комнату, в угол, и запрятал у себя за спиной. Мы оба были заслонены открытой дверью. Мне было и не очень приятно, и чуть-чуть страшновато, как вы имеете возможность себе представить, особенно в то время, когда я увидел, что незнакомец и сам трусит. Он высвободил рукоятку своего кортика, чуть-чуть вытащил его из ножен и все время делал такие движения, как словно бы глотает какой-то кусок, застрявший у него в горле. Наконец в комнату ввалился капитан, хлопнул дверью и, не глядя по сторонам, направился прямо к столу, где его поджидал завтрак. - Билли! - проговорил незнакомец, стараясь придать своему голосу твердость и смелость. Капитан повернулся на каблуках и оказался прямо перед нами. Загар как бы сошел с его лица, кроме того нос его сделался синим. У него был вид человека, который повстречался с привидением, либо с сатаной, либо с чем-нибудь похуже, в случае если такое не редкость. И, соглашусь вам, мне стало жалко его - таким он сходу сделался ветхим и дряблым. - Разве ты не определишь меня, Билли? Неужто ты не определишь своего ветхого корабельного товарища, Билли? - сказал незнакомец. Капитан открыл рот, как будто бы у него не хватило дыхания. - Тёмный Пес! - проговорил он наконец. - Он самый, - ответил незнакомец, пара приободрившись. - Тёмный Пес пришел проведать своего ветхого корабельного приятеля, своего Билли, живущего в трактире "Адмирал Бенбоу". Ах, Билли, Билли! какое количество воды утекло с того времени, как я лишился двух своих когтей! - вскрикнул он, подняв искалеченную руку. - Хорошо, - сказал капитан. - Ты выследил меня, и я перед тобою. Скажи же, для чего пришел? - Определю тебя, Билли, - ответил Тёмный Пес. - Ты прав, Билли. Данный славный мальчуган, которого я так полюбил, принесет мне стаканчик рому. Мы посидим с тобой, в случае если желаешь, и поболтаем без обиняков, напрямик, как ветхие товарищи. Не правда ли? В то время, когда я возвратился с бутылкой, они уже сидели за столом капитана друг против друга. Тёмный Пес сидел боком, поближе к двери и одним глазом наблюдал на своего ветхого приятеля, а другим - на дверь, путь к отступлению. Он велел мне уйти и покинуть дверь открытой настежь. - Дабы ты, сыночек, не подсматривал в замочную скважину, - пояснил он. Я покинул их вдвоем и возвратился к стойке. Продолжительное время, не обращая внимания на все старания, я не слышал ничего, не считая невнятного говора. Но мало-помалу голоса становились все громче, и наконец мне удалось уловить пара слов, главным образом ругань, исходившую из уст капитана. Раз капитан закричал: - Нет, нет, нет, нет! И достаточно об этом! Слышишь? И позже опять: - В случае если дело дойдет до виселицы, так пускай на ней болтаются все! Позже неожиданно раздался ужасный взрыв ругательств, стол и скамейки с грохотом опрокинулись на пол, звякнула сталь клинков, кто-то вскрикнул от боли, и через минуту я заметил Тёмного Пса, со всех ног бегущего к двери. Капитан гнался за ним. Их кортики были обнажены. У тёмного Пса из левого плеча текла кровь. Около самой двери капитан замахнулся кортиком и желал нанести удирающему еще один, самый ужасный, удар и без сомнений разрубил бы ему голову пополам, но кортик зацепился за громадную вывеску нашего "Адмирала Бенбоу". На вывеске, внизу, на самой раме, до сих пор возможно видеть след от него. На этом битва кончилась. Выскочив на дорогу, Тёмный Пес, не обращая внимания на свою рану, помчался с таковой необычной скоростью, что через полминуты провалился сквозь землю за бугром. Капитан стоял и наблюдал на вывеску как помешанный. После этого пара раз провел рукой по глазам и возвратился в дом. - Джим, - приказал он, - рому! Он легко пошатнулся при этих словах и оперся рукой о стенке. - Вы ранены? - вскрикнул я. - Рому! - повторил он. - Мне необходимо убираться из этого. Рому! Рому! Я побежал за ромом, но от волнения разбил стакан и запачкал грязью кран бочки. И пока я приводил все в порядок и наливал другой стакан, внезапно я услышал, как в зале что-то грузно грохнулось на пол. Я вбежал и заметил капитана, который во всю свою длину растянулся на полу. Мать, встревоженная криками и дракой, сбежала вниз мне на помощь. Мы немного подняли голову капитана. Он дышал весьма звучно и тяжко. Глаза его были закрыты, лицо побагровело. - Боже мой! - вскрикнула мать. - Какой срам для нашего трактира! А твой бедный папа, как специально, лежит больной! Мы не знали, как оказать помощь капитану, и были уверены, что он ранен насмерть на протяжении поединка с незнакомцем. Я принес рому и постарался влить ему в рот. Но сильные челюсти его были сжаты, как металлические. К счастью, дверь отворилась, и вошел врач Ливси, приехавший посетить моего больного отца. - Врач, помогите! - вскрикнули мы. - Что нам делать? Куда он ранен? - Ранен? - сказал врач. - Чепуха! Он так же ранен, как ты либо я. У него просто удар. Что делать! Я давал предупреждение его. Ну, госпожа Хокинс, возвращайтесь наверх к мужу и, в случае если возможно, ничего не рассказываете ему. А я постараюсь спасти эту трижды ненужную жизнь. Джим, принеси мне таз. В то время, когда я возвратился с тазом, врач уже засучил у капитана рукав и обнажил его громадную, мускулистую руку. Рука была татуирована во многих местах. На предплечье синели четкие надписи: "На счастье", "Попутного ветра" и "Да сбудутся грезы Билли Бонса". Около самого плеча была нарисована виселица, на которой болтался человек. Рисунок данный, как мне показалось, был выполнен с подлинным знанием дела. - Пророческая картина, - увидел врач, трогая пальцем изображение виселицы. - А сейчас, сударь Билли Бонс, в случае если вас вправду так кличут, мы посмотрим, какого именно цвета ваша кровь. Джим, - обратился он ко мне, - ты не опасаешься крови? - Нет, господин, - сказал я. - Превосходно, - проговорил врач. - Тогда держи таз. Он взял ланцет и вскрыл вену. Большое количество вытекло у капитана крови, перед тем как он открыл глаза и обвел нас мутным взором. Он определил доктора и нахмурил брови. Позже увидел меня и как словно бы пара успокоился. Позже внезапно покраснел и, пробуя подняться, закричал: - Где Тёмный Пес? - Тут нет никакого пса, помимо этого, что сидит у вас за спиной, - сказал врач. - Вы выпивали через чур много рому. И вот вас хватил удар, как я вам предсказывал. И я, против жажды, извлёк вас из могилы. Ну, господин Бонс. - Я не Бонс, - перебил капитан. - Не имеет значения, - сказал врач. - У меня имеется привычный пират, которого кличут Бонсом, и я дал вам это имя для краткости. Запомните, что я вам скажу: один стакан рому вас, само собой разумеется, не убьет, но если вы выпьете один стакан, вам захочется выпить еще и еще. И клянусь вам моим париком: если вы не бросите пить, вы в самом скором времени погибнете. Ясно? Отправитесь в том направлении, куда подобает, как сказано в Библии. Ну, постарайтесь подняться. Я помогу вам добраться до постели. С трудом мы втащили капитана наверх и уложили в постель. Он в изнеможении упал на подушку. Он был практически без эмоций. - Так не забывайте, - сказал врач, - я говорю вам по чистой совести: слово "ром" и слово "смерть" для вас означают одно да и то же. Взяв меня за руку, он отправился к моему больному отцу. - Мелочи, - сказал он, чуть мы закрыли за собой дверь. - Я выпустил из него столько крови, что он на долгое время успокоится. Неделю проваляется в кровати, а это полезно и для него, и для вас. Но второго удара ему не пережить.

    3. Тёмная МЕТКА

Около 12 часов дня я вошел к капитану с прохладительным питьем и лекарством. Он лежал в том же положении, как мы его покинули, лишь мало повыше. Он показался мне весьма не сильный и одновременно с этим весьма возбужденным. - Джим, - сказал он, - ты один тут чего-нибудь стоишь. И ты знаешь: я всегда был хорош к тебе. Любой месяц я давал тебе четыре пенса серебром. Видишь, приятель, мне скверно, я болен и всеми покинут! И, Джим, ты принесешь мне кружечку рома, не правда ли? - Врач. - начал я. Но он принялся ругать доктора - не сильный голосом, но весьма со злобой. - Все доктора - сухопутные крысы, - сказал он. - А данный ваш местный врач - ну что он понимает в моряках? Я бывал в таких государствах, где жарко, как в кипящей смоле, где люди так и падали от Желтого Джека [Желтый Джек - лихорадка], а землетрясения качали сушу, как морскую волну. Что знает ваш врач об этих местах? И я жил лишь ромом, да! Ром был для меня и мясом, и водой, и женой, и другом. И в случае если я на данный момент не выпью рому, я буду как бедный ветхий корабль, выброшенный на берег штормом. И моя кровь будет на тебе, Джим, и на данной крысе, на враче. И он опять разразился ругательствами. - Взгляни, Джим, как дрожат мои пальцы, - продолжал он жалобным голосом. - Я не могу остановить их, дабы они не дрожали. У меня сейчас не было ни капли во рту. Данный врач - дурак, уверяю тебя. В случае если я не выпью рому, Джим, мне будут мерещиться кошмары. Кое-что я уже видел, ей-всевышнему! Я видел ветхого Флинта, вон там, в углу, у себя за спиной. Видел его ясно, как живого. А в то время, когда мне мерещатся кошмары, я становлюсь как зверь - я так как привык к неотёсанной жизни. Ваш врач сам заявил, что один стаканчик меня не убьет. Я дам тебе золотую гинею [гинея - английская золотая монета] за одну кружечку, Джим! Он клянчил все настойчивее и был так возбужден, что я испугался, как бы его не услышал папа. Отцу в тот сутки было особенно не хорошо, и он нуждался в полном покое. К тому же меня поддерживали слова доктора, что один стакан не повредит капитану. - Не требуется мне ваших денег, - ответил я, по причине того, что предложение взятки весьма обидело меня. - Заплатите лучше то, что вы должны моему отцу. Я принесу вам стакан, но это будет последний. Я принес стакан рому. Он жадно схватил его и выпил до дна. - Вот и хорошо! - сказал он. - Мне сразу же стало лучше. Послушай, приятель, врач не сказал, сколько мне лежать на данной койке? - По крайней мере неделю, - сказал я. - Не меньше! - Гром и молния! - вскричал капитан. - Неделю! В случае если я буду лежать неделю, они успеют отправить мне тёмную метку. Эти люди уже пронюхали, где я, - моты и лодыри, каковые не могли сберечь свое и зарятся сейчас на чужое. Разве так настоящие моряки поступают? Вот я, к примеру: я человек бережливый, ни при каких обстоятельствах не сорил деньгами и не хочу терять нажитого. Я снова их надую. Я отчалю от этого рифа и снова покину их всех в дураках. С этими словами он стал медлительно приподниматься, схватив меня за плечо с таковой силой, что я чуть не закричал от боли. Не легко, как колоды, опустились его ноги на пол. И его пылкая обращение совсем не соответствовала еле слышному голосу. По окончании того как он сел в постели, он долго не имел возможности выговорить ни слова, но наконец сказал: - Доконал меня данный врач. В ушах у меня так и поет. Помоги мне лечь. Но перед тем как я протянул к нему руку, он опять упал в постель и некоторое время лежал без звучно. - Джим, - сказал он наконец, - ты видел сейчас того моряка? - Тёмного Пса? - задал вопрос я. - Да, Тёмного Пса, - сказал он. - Он весьма плохой человек, но те, каковые отправили его, еще хуже, чем он. Слушай: в случае если мне не удастся из этого убраться и они отправят мне тёмную метку, знай, что они охотятся за моим сундуком. Тогда садись на коня. - так как ты ездишь верхом, не правда ли? - тогда садись на коня и скачи во целый дух. Сейчас уж мне все равно. Скачи хоть к этому проклятому врачу, к крысе, и скажи ему, дабы он свистнул всех матросов на палубу - всяких там присяжных и судей - и накрыл моих гостей на борту "Адмирала Бенбоу", всю шайку ветхого Флинта, всех до одного, сколько их еще осталось в живых. Я был первым навигатором. да, первым навигатором ветхого Флинта, и я один знаю, где находится то место. Он сам все мне передал в Саванне, в то время, когда лежал при смерти, вот как я сейчас лежу. Видишь? Но ты ничего не делай, пока они не отправят мне тёмную метку либо пока ты опять не заметишь Тёмного Пса либо моряка на одной ноге. действующие лица одноногого, Джим, остерегайся больше всего. - А что это за тёмная метка, капитан? - задал вопрос я. - Это вроде как повестка, друг. В то время, когда они отправят, я тебе скажу. Ты лишь не проворонь их, дорогой Джим, и я поделю с тобой все пополам, даю тебе честное слово. Он начал заговариваться, и голос его становился все не сильный. Я дал ему лекарства, и он принял его, как ребенок. - Еще ни один моряк не нуждался в лекарстве так, как я. Скоро он впал в тяжелое забытье, и я покинул его одного. Не знаю, как бы я поступил, если бы все шло благополучно. Возможно, я поведал бы обо всем врачу, потому что я смертельно опасался, дабы капитан не пожалел о своей откровенности и не прикончил меня. Но события сложились в противном случае. Вечером неожиданно скончался мой бедный папа, и мы позабыли обо всем остальном. Я был так поглощен нашим горем, посещениями соседей, устройством похорон и работой в трактире, что у меня не было времени ни думать о капитане, ни опасаться его. На следующее утро он сошел вниз будто бы ничего не случилось. Ел в простые часы, но без всякого аппетита и, опасаюсь, выпил больше, чем обыкновенно, по причине того, что сам угощался у стойки. Наряду с этим он фыркал и сопел так со злобой, что никто не дерзнул запретить ему выпить лишнее. Вечером незадолго до похорон он был пьян, как в большинстве случаев. Отвратительно было слышать его разнузданную, дикую песню в нашем печальном доме. И не смотря на то, что он был весьма не сильный, мы до смерти опасались его. Единственный человек, который имел возможность бы заткнуть ему глотку, - врач, - был на большом растоянии: его вызвали за пара миль к одному больному, и по окончании смерти отца он ни разу не показывался около нашего дома. Я заявил, что капитан был не сильный. И вправду, он не только не поправлялся, но как словно бы становился все не сильный. Через силу всходил он на лестницу; шатаясь, ковылял из зала к нашей стойке. Время от времени он высовывал нос за дверь - подышать морем, но хватался наряду с этим за стенке. Дышал он не легко и быстро, как человек, взбирающийся на крутую гору. Он больше не заговаривал со мной и, по-видимому, позабыл о своей недавней откровенности, но стал еще вспыльчивее, еще раздражительнее, не обращая внимания на всю свою слабость. Напиваясь, он извлекал кортик и клал его перед собой на стол и наряду с этим практически не подмечал людей, загружённый в свои мысли и бредовые видения. Раз как-то, к нашему величайшему удивлению, он кроме того начал насвистывать какую-то деревенскую амурную песенку, которую, возможно, пел в молодости, перед тем как отправиться в море. В таком положении были дела, в то время, когда на другой сутки по окончании похорон - сутки был пасмурный, туманный и морозный, - часа в три пополудни, я вышел за дверь и остановился на пороге. Я с тоской думал об отце. Внезапно я увидел человека, который медлительно брел по дороге. Разумеется, он был слепой, по причине того, что дорогу перед собою нащупывал палкой. Над его глазами и носом висел зеленый щиток. Сгорбленный старостью либо заболеванием, он целый был закутан в ветхий, изодранный матросский плащ с капюшоном, который делал его еще уродливее. Ни при каких обстоятельствах в своей жизни не видал я для того чтобы ужасного человека. Он остановился невдалеке от трактира и звучно сказал нараспев необычным гнусавым голосом, обращаясь в пустое пространство: - Не скажет ли какой-нибудь благодетель бедному слепому человеку, утратившему драгоценное зрение на протяжении храброй защиты своей отчизны, Англии, да благословит всевышний короля Георга, в какой местности он находится в настоящее время? - Вы находитесь около трактира "Адмирал Бенбоу", в бухте Тёмного Бугра, хороший человек, - сказал я. - Я слышу голос, - прогнусавил старик, - и юный голос. Дайте мне руку, хороший юный человек, и проводите меня в данный дом! Я протянул ему руку, и это страшное безглазое существо с таким слащавым голосом схватило ее, точно клещами. Я так испугался, что желал убежать. Но слепой притянул меня к себе. - А сейчас, мальчик, - сказал он, - веди меня к капитану. - Господин, - проговорил я, - я, честное слово, не смею. - Не смеешь? - улыбнулся он. - Ах вот как! Не смеешь! Веди меня на данный момент же, либо я сломаю тебе руку! И он так развернул мою руку, что я вскрикнул. - Господин, - сказал я, - я опасался не за себя, а за вас. Капитан сейчас не таковой, как неизменно. Он сидит с обнаженным кортиком. Один джентльмен уже приходил к нему и. - Быстро, марш! - перебил он меня. Ни при каких обстоятельствах я еще не слыхал для того чтобы свирепого, холодного и мерзкого голоса. Данный голос напугал меня посильнее, чем боль. Я осознал, что должен подчиниться, и провел его в зал, где сидел наш больной пират, одурманенный ромом. Слепой вцепился в меня металлическими пальцами. Он давил меня всей своей тяжестью, и я чуть держался на ногах. - Веди меня прямо к нему и, в то время, когда он меня заметит, крикни: "Вот ваш приятель, Билли". Если ты не крикнешь, я вот что сделаю! И он так вывернул мою руку, что я чуть не утратил сознания. Я так опасался слепого бедного, что забыл мой кошмар перед капитаном и, открыв дверь зала, дрожащим голосом прокричал те слова, каковые слепой велел мне прокричать. Бедный капитан вскинул глаза вверх и разом протрезвился. Лицо его высказывало не испуг, а скорее смертельную муку. Он постарался было подняться, но у него, по всей видимости, не хватило сил. - Ничего, Билли, сиди, где сидишь, - сказал бедный. - Я не могу тебя видеть, но я слышу, как дрожат твои пальцы. Дело имеется дело. Протяни свою правую руку. Мальчик, возьми его руку и поднеси к моей правой руке. Мы оба повиновались ему. И я видел, как он переложил что-то из своей руки, в которой держал палку, в ладонь капитана, сразу же сжавшуюся в кулак. - Дело сделано, - сказал слепой. При этих словах он отпустил меня и с проворством, неожиданным в калеке, выскочил из общей комнаты на дорогу. Я все еще стоял без движений, прислушиваясь к удаляющемуся стуку его палки. Прошло много времени, перед тем как мы с капитаном пришли в себя. Я выпустил его запястье, а он потянул к себе руку и посмотрел на ладонь. - В десять часов! - вскрикнул он. - Осталось шесть часов. Мы еще им продемонстрируем! И быстро встал на ноги, но на данный момент же покачнулся и схватился за горло. Так стоял он, пошатываясь, пара мгновений, позже с каким-то необычным звуком всей тяжестью грохнулся на пол. Я сходу бросился к нему и позвал мать. Но было поздно. Капитан умер от инсульта . И необычно: мне, право, ни при каких обстоятельствах не нравился данный человек, не смотря на то, что в последнее время я начал жалеть его, но, заметив его мертвым, я начал плакать. Я плакал долго, я истекал слезами. Это была вторая смерть, которая случилась у меня на глазах, и горе, нанесенное мне первой, было еще через чур свежо в моем сердце.

    4. МАТРОССКИЙ СУНДУК

Я, само собой разумеется, сразу же поведал матери все, что знал. Возможно, мне следовало поведать ей об этом раньше. Мы оказались в тяжёлом, страшном положении. Часть денег, оставшихся по окончании капитана, - в случае если лишь у него были деньги, - непременно должна была принадлежать нам. Но вряд ли его товарищи, вроде Тёмного Пса и слепого бедного, дали согласие бы отказаться от своей добычи для уплаты долгов покойного. Приказ капитана сесть верхом на коня и скакать за врачом Ливси я выполнить не имел возможности: запрещено было покинуть мать одну, без всякой защиты. Об этом нечего было и думать. Но мы не смели долее и оставаться дома: мы вздрагивали кроме того тогда, в то время, когда уголья у нас в очаге падали на металлическую решетку; мы опасались кроме того тиканья часов. Везде нам слышались чьи-то шаги, словно кто-то приближается к нам. При мысли о том, что на полу лежит мертвое тело и что где-то поблизости бродит омерзительный слепой бедный, который может вот-вот возвратиться, волосы мои поднимались дыбом. Медлить было нельзя ни минуты. Нужно было что-то предпринять. И мы решили отправиться совместно в ближнюю деревушку за помощью. Сказано - сделано. С непокрытыми головами ринулись мы бежать через морозный туман. Уже начинало темнеть. Деревушка от нас не была видна, но находилась она неподалеку, в нескольких стах ярдах от нас, на другом берегу соседней бухты. Меня весьма ободряло сознание, что слепой бедный появился иначе и ушел, по всей видимости, В том же направлении. Шли мы недолго, не смотря на то, что время от времени останавливались, прислушиваясь. Но кругом слышались привычные звуки: гудел прибой и каркали в лесу вороны. В деревушке уже зажгли свечи, и я ни при каких обстоятельствах не забуду, как их желтоватое сияние в дверях и окнах успокоило нас. Но в этом и заключалась вся помощь, которую мы взяли. Ни один из обитателей деревни, к их стыду, не дал согласие пойти с нами в "Адмирал Бенбоу". Чем больше говорили мы о наших тревогах, тем посильнее все льнули к своим углам. Имя капитана Флинта, мне до той поры незнакомое, было известно многим из них и приводило их в кошмар. Кое-какие отыскали в памяти, что в один раз, работая в поле рядом от "Адмирала Бенбоу", видели на дороге каких-то подозрительных людей. Незнакомцы показались им контрабандистами, и они поспешили домой, дабы покрепче закрыть свои двери. Кто-то кроме того видел небольшой люггер [небольшое парусное судно] в бухте, именуемой Логовом Китта. Исходя из этого одно упоминание о друзьях капитана приводило их в трепет. Находились смельчаки, каковые соглашались съездить за врачом Ливси, жившим в другой стороне, но никто не желал учавствовать в охране трактира. Говорят, что трусость заразительна. Но разумные аргументы, напротив, способны внушить человеку храбрость. В то время, когда все отказались идти вместе с нами, мать объявила, что отнюдь не планирует терять деньги, каковые принадлежат ее осиротевшему сыну. - Вы имеете возможность робеть какое количество угодно, - сказала она, - мы с Джимом не трусливого десятка. Мы возвратимся той же дорогой, какой пришли. Мало чести вам, дюжим и широкоплечим мужчинам с этими цыплячьими душами! Мы откроем сундук, хотя бы пришлось из-за него погибнуть. Я буду весьма благодарна, госпожа Кроссли, если вы разрешите мне взять вашу сумку, дабы положить в нее деньги, находящиеся в собствености нам по закону. Я, само собой разумеется, объявил, что отправлюсь с матерью, и, само собой разумеется, все закричали, что это сумасшествие. Но никто, кроме того из мужчин, не вызвался нас проводить. Помощь их ограничивалась тем, что они дали мне заряженный пистолет на случай нападения и давали слово держать наготове оседланных лошадей, дабы мы имели возможность удрать, в случае если разбойники будут гнаться за нами. А один юный человек поскакал к врачу за вооруженным подкреплением. Бешено колотилось мое сердце, в то время, когда мы отправились в наш страшный путь. Вечер был холодный. Всходила полная луна. Она уже встала над горизонтом и краснела в тумане, с каждой минутой сияя все бросче. Мы осознали, что скоро станет светло, как днем, и нас на обратном пути нетрудно будет подметить. Исходя из этого мы заторопились еще больше. Мы крались вдоль заборов, очень тихо и быстро, и, не встретив на дороге ничего ужасного, добрались наконец до "Адмирала Бенбоу". Войдя в дом, я сразу же закрыл дверь на засов. Не легко дыша, мы стояли в темноте, одни в пустом доме, где лежало мертвое тело. После этого мать принесла из бара свечу, и, держась за руки, мы вошли в неспециализированную комнату. Капитан лежал в том же положении, как мы его покинули, - на спине, с открытыми глазами, откинув одну руку. - Опусти шторы, Джим, - тихо сказала мать. - Они смогут следить за нами через окно. А сейчас, - сказала она, в то время, когда я опустил шторы, - нужно найти ключ от сундука. Но желала бы я знать, кто решится дотронуться до него. И она кроме того чуть-чуть всхлипнула при этих словах. Я опустился на колени. На полу около руки капитана лежал маленький бумажный кружок, вымазанный с одной стороны чем-то тёмным. Я не сомневался, что это и имеется тёмная метка. Я схватил ее и увидел, что на другой ее стороне написано прекрасным, четким почерком: "Даем тебе срок до десяти часов вечера". - У него был срок до десяти, мама, - сказал я. И в то же мгновение наши ветхие часы начали бить. Данный неожиданный звук вынудил нас очень сильно содрогнуться. Но он и обрадовал нас, поскольку было лишь шесть часов. - Ну, Джим, - сказала мать, - ищи ключ. Я обшарил карманы капитана друг за другом. Пара небольших монет, наперсток, нитки и толстая игла, кусок свернутого табаку, надкусанный с краю, нож с кривой ручкой, карманный компас, огниво - вот и все, что я там отыскал. Я уже начал отчаиваться. - Возможно, на шее? - сказала мать. Преодолев отвращение, я порвал ворот его рубахи. И вправду, на просмоленной веревке, которую я на данный момент же перерезал собственным ножом капитана, висел ключ. Эта успех наполнила наши сердца надеждой, и мы поспешили наверх, в ту тесную комнату, где так долго жил капитан и где со дня его приезда стоял его сундук. Снаружи это был самый обычный матросский сундук. На крышке видна была буква "Б", выжженная каленым железом. Углы были потерты и сбиты, точно данный сундук отслужил продолжительную и тяжёлую работу. - Дай мне ключ, - сказала мать. Замок поддавался туго, но ей удалось открыть его, и она в один миг откинула крышку. На нас пахнуло крепким запахом табака и дегтя. В первую очередь мы заметили новый, старательно вычищенный и выутюженный костюм, весьма хороший и, по словам матери, ни разу еще не надеванный. Подняв костюм, мы нашли кучу самых разнообразных предметов: квадрант [прибор для измерения высоты небесных тел], жестяную кружку, пара кусков табаку, две пары красивых пистолетов, слиток серебра, старинные испанские часы, пара вещей, не через чур полезных, но в основном заграничного производства, два компаса в бронзовой оправе и пять либо шесть причудливых раковин из Вест-Индии. Потом я довольно часто думал, для чего капитан, живший таковой непоседливой, страшной, преступной жизнью, таскал с собой эти раковины. Но ничего полезного, не считая слитка серебра и вещей, мы не нашли, а это нам было не требуется. На самом дне лежал ветхий шлюпочный плащ, побелевший от соленой воды у большинства прибрежных отмелей. Мать нетерпеливо откинула его, и мы заметили последние вещи, лежавшие в сундуке: завернуты в клеенку пакет, вроде пачки бумаг, и холщовый мешок, в котором, если судить по звону, было золото. - Я покажу этим разбойникам, что я честная дама, - сказала мать. - Я возьму лишь то, что он мне был должен, и ни фартинга [фартинг - небольшая английская монета] больше. Держи сумку госпожа Кроссли! И она начала отсчитывать деньги, перекладывая их из мешка в сумку, которую я держал. Это было тяжёлое дело, отнявшее большое количество времени. Тут были собраны и перемешаны монеты самых разнообразных чеканок и государств: и дублоны, и луидоры, и гинеи, и пиастры, и еще какие-то, малоизвестные мне. Гиней было меньше всего, а мать моя умела считать лишь гинеи. В то время, когда она отсчитала уже половину того, что был задолжал нам капитан, я внезапно схватил ее за руку. В негромком морозном воздухе пронесся звук, от которого кровь застыла у меня в жилах: постукиванье палки слепого по мерзлой дороге. Стук приближался, и мы прислушивались к нему, затаив дыхание. После этого раздался громкий удар в дверь трактира, затем ручка двери задвигалась и лязгнул засов - бедный пробовал войти. Наступила тишина в и снаружи. И наконец снова послышалось постукиванье палки. К нашей неописуемой эйфории, оно сейчас удалялось и скоро замерло. - Мама, - сказал я, - бери все, и бежим скорей. Я был убежден, что закрытая на засов дверь показалась слепому подозрительной, и побоялся, что он приведет сюда целый свой осиный рой. И все же как хорошо, что я додумался закрыть дверь на засов! Это имел возможность бы осознать лишь тот, кто знал этого ужасного слепого. Но мать, не обращая внимания на целый свой ужас, не соглашалась взять ни одной монетой больше того, что ей следовало, и одновременно с этим упрямо не хотела взять меньше. Она сказала, что еще нет семи часов, что у нас уйма времени. Она знает свои права и никому не уступит их. Настойчиво спорила она со мной , пока мы внезапно не услыхали протяжный негромкий свист, раздавшийся где-то вдалеке, на бугре. Мы сходу прекратили препираться. - Я возьму то, что успела отсчитать, - сказала она, вскакивая на ноги. - А я прихвачу и это для ровного счета, - сказал я, беря пачку завернутых в клеенку бумаг. Через минуту мы уже ощупью спускались вниз. Свеча осталась у пустого сундука. Я отворил дверь, и мы вышли на дорогу. Запрещено было терять ни минуты. Туман быстро рассеивался. Луна ослепительно озаряла бугры. Лишь в глубине лощины и у дверей трактира клубилась зыбкая завеса туманной мглы, как бы чтобы скрыть наши первые шаги. Но уже на половине дороги, чуть повыше, у подножия бугра, мы должны были неизбежно попасть в полосу лунного света. И это было не все - вдалеке мы услышали чьи-то стремительные шаги. Мы обернулись и заметили прыгающий и приближающийся огонек: кто-то нес фонарь. - Дорогой, - внезапно сказала мать, - бери деньги и беги. Я ощущаю, что на данный момент упаду в обморок. "Мы погибли оба", - решил я. Как проклинал я трусость наших соседей! Как злился я на свою бедную мать и за ее честность, и за ее жадность, за ее прошедшую смелость и за ее теперешнюю слабость! К счастью, мы проходили около какого-либо мостика. Я помог ей - она шаталась - сойти вниз, к берегу. Она набралась воздуха и склонилась ко мне на плечо. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я потащил ее вдоль берега и втащил под мост. Опасаюсь лишь, что это было сделано достаточно грубо. Мостик был низенький, и двигаться под ним возможно было лишь на четвереньках. Я пополз дальше, под арку, а мать осталась практически вся на виду. Это было в нескольких шагах от трактира.

    5. КОНЕЦ СЛЕПОГО

Оказалось, что любопытство мое было посильнее страха. Я не имел возможности усидеть на месте. С опаской вылез я в ложбинку и спрятался за кустом ракитника. Из этого я четко видел дорогу перед дверью трактира. Чуть я занял свой наблюдательный пост, как появились враги. Их было человек семь либо восемь. Они быстро приближались, звучно и непоследовательно стуча башмаками. Человек с фонарем бежал впереди всех. За ним следовали трое, держась за руки. Не обращая внимания на туман, я рассмотрел, что средний в этом "трио" - слепой бедный. После этого я услышал его голос и убедился, что был прав. - К линии дверь! - крикнул он. - Имеется, господин! - отозвались двое либо трое. И они бросились в наступление на дверь "Адмирала Бенбоу"; человек с фонарем шел сзади. У самой двери они остановились и принялись совещаться шепотом. Разумеется, их поразило, что дверь не закрыта. После этого снова раздались приказания слепого. Нетерпеливый, свирепый голос его становился все громче и визгливее. - В дом! В дом! - кричал он, проклиная товарищей за медлительность. Четверо либо пятеро вошли в дом, двое остались на дороге вместе с страшным нищим. Позже по окончании нескольких мин. тишины раздался крик удивления и чей-то голос завопил изнутри: - Билли мертвый! Но слепой опять выругал их за то, что они так копаются. - Обыщите его, подлые лодыри! Остальные наверх, за сундуком! - приказал он. Они застучали башмаками по ветхим ступеням, и целый дом задрожал от их топота. После этого опять раздались удивленные голоса. Окно в комнате капитана распахнулось настежь, и вниз со звоном посыпались осколки разбитого стекла. Из окна высунулся человек. Голова его и плечи были хорошо видны при свете месяца. Он крикнул слепому бедному, стоявшему внизу на дороге: - Эй, Выпиваю, тут уже успели побывать раньше нас. Кто-то перерыл целый сундук снизу доверху! - А то на месте? - проревел Выпиваю. - Деньги тут. - К линии деньги! - закричал слепой. - Я говорю о бумагах Флинта. - Бумаг не видно, - отозвался человек. - Эй вы, там, внизу, посмотрите, нет ли их на теле! - опять крикнул слепой. Другой разбойник - возможно, один из тех, кто остался внизу обыскивать труп капитана, - появился в дверях трактира. - Его успели обшарить до нас, - сказал он. - Нам ничего не покинули. - Нас ограбили местные люди. Данный тот щенок! - крикнул Выпиваю. - Жаль, что я не выколол ему глаза. Эти люди были тут совсем сравнительно не так давно. В то время, когда я желал войти, дверь была закрыта на засов. Ищите же их, парни! Ищите во всех углах. - Да, они были тут. Они покинули горящую свечу, - сказал человек в окне. - Ищите! Ищите! Переройте целый дом! - повторил Выпиваю, стуча палкой. И вот в нашем ветхом трактире начался страшный кавардак. Тяжелые шаги загремели везде. Посыпались обломки разбиваемой мебели, захлопали двери вверху и внизу, так что кроме того окрестные скалы подхватили данный неистовый грохот. Но все зря: люди друг за другом выходили на дорогу и докладывали, что не нашли нас нигде. В это мгновение далеко опять раздался тот самый свист, который так напугал мою мать и меня, в то время, когда мы считали монеты покойного. На данный раз он раздался два раза. Прежде я считал, что этим свистом слепой сзывает своих друзей на штурм. Но сейчас я увидел, что свист раздается со стороны бугра, обращенного к деревушке, и додумался, что это сигнал, дающий предупреждение преступников об опасности. - Это Дэрк, - сказал один. - Слышите: он свистит два раза. Нужно бежать, парни. - Бежать. - крикнул Выпиваю. - Ах вы, олухи! Дэрк всегда был дурак и трус. Нечего слушать Дэрка. Они где-то тут, поблизости. Они не могли убежать на большом растоянии. Вы должны их отыскать. Ищите же, псы! Ищите! Ищите во всех закоулках! О, сатана! - вскрикнул он. - Будь у меня глаза! Данный крик пара приободрил разбойников. Двое из них принялись рыскать между деревьями в роще, но неохотно, еле двигаясь. Они, как мне показалось, больше думали о бегстве, чем о отыскивании. Остальные растерянно стояли среди дороги. - У нас в руках тысячи, а вы мямлите, как идиоты! Если вы отыщете эту бумагу, вы станете богаче короля! Бумага эта тут, в двух шагах, а вы отлыниваете и норовите удрать! Среди вас не нашлось ни одного смельчака, который рискнул бы отправиться к Билли и дать ему тёмную метку. Это сделал я, слепой! И из-за вас я теряю сейчас свое счастье! Я должен пресмыкаться в нищете и выпрашивать гроши на стаканчик, в то время, когда я имел возможность бы разъезжать в каретах! - Но так как дублоны у нас, - проворчал один. - А бумагу они, должно быть, припрятали, другой. - Бери деньги, Выпиваю, и прекрати бесноваться. Выпиваю и правда был вроде свирепого. Последние возражения разбойников совсем разъярили его. В припадке неистовой злобы он поднял свою клюку и, ринувшись вслепую на товарищей, принялся награждать их ударами. Те, со своей стороны, отвечали злодею ругательствами, сопровождая их страшными угрозами. Они пробовали схватить клюку и вырвать ее у него из рук. Эта ссора была спасение для нас. Пока они дрались и переругивались, с холмов, со стороны деревушки, донесся топот скачущих лошадей. Практически в то же мгновение где-то за изгородью блеснул огонек и грянул пистолетный выстрел. Это был последний сигнал. Он означал, что опасность близка. Разбойники бросились в различные стороны - одни к морю, по берегу бухты, другие вверх, по откосу бугра. Через полминуты на дороге остался один Выпиваю. Они бросили его одного - возможно, забыли о нем в паническом страхе, а возможно, специально в отместку за брань и побои. Оставшись один, он в бешенстве стучал палкой по дороге и, протягивая руки, кликал товарищей, но совсем сбился с пути и, вместо того дабы броситься к морю, побежал по направлению к деревне. Он промчался в нескольких шагах от меня, приговаривая плачущим голосом: - Джонни, Тёмный Пес, Дэрк. - Он именовал и другие имена. - Так как вы не кинете ветхого Выпиваю, дорогие товарищи, поскольку вы не покинете ветхого Выпиваю! Топот коней в это же время приближался. Уже возможно было различить пять либо шесть всадников, озаренных луной. Они неслись во целый опор вниз по склону бугра. Тут слепой сообразил, что идет не в том направлении, куда нужно. Вскрикнув, он повернулся и побежал прямо к придорожной канаве, в которую не замедлил скатиться. Но на данный момент же встал и, обезумев, выкарабкался снова на дорогу, именно под ноги коню, скакавшему впереди всех. Верховой желал спасти его, но было поздно. Отчаянный крик слепого, казалось, порвал ночную тьму. Четыре копыта лошади смяли и раздавили его. Он упал на бок, медлительно перевернулся навзничь и больше не двигался. Я быстро встал на ноги и окликнул верховых. Они остановились, перепуганные случившимся несчастьем. Я на данный момент же определил их. Скакавший сзади всех был тот самый ребёнок, который вызвался съездить из деревушки за врачом Ливси. Остальные оказались таможенными стражниками, которых он встретил на пути. У него хватило ума позвать их на помощь. Слухи о каком-то люггере в Логове Китта и прежде доходили до таможенного надзирателя мистера Данса. Дорога к Логову Китта шла мимо нашего трактира, Данс в тот же час же поскакал в том направлении в сопровождении своего отряда. Благодаря данной счастливой случайности мы с матерью спаслись от неминуемой смерти. Выпиваю был убит наповал. Мать мою мы отнесли в деревню. Там дали ей понюхать ароматической соли, обрызгали ее холодной водой, и она пришла в сознание. Не обращая внимания на все перенесенные страхи, она постоянно жаловалась , что опоздала взять из капитановых денег всю сумму, которая ей причиталась по праву. Тем временем таможенный надзиратель Данс поскакал со своим отрядом в Логово Китта. Но стражники спешились и с опаской спускались по склону, ведя лошадей под уздцы, а то и поддерживая их, и неизменно опасаясь засады. И, естественно, к тому времени, в то время, когда они добрались наконец до бухты, судно уже успело поднять якорь, не смотря на то, что и находилось еще рядом от берега. Данс окликнул его. В ответ раздался голос, рекомендовавший ему избегать освещенных луной мест, если он не желает взять хорошую порцию свинца. И в тот же час же около его плеча просвистела пуля. Скоро судно обогнуло мыс и скрылось. Господин Данс, по его собственным словам, ощущал себя, стоя на берегу, точно "рыба, выкинутая из воды". Он сходу отправил человека в Б. дабы выслали в море куттер [одномачтовое судно]. - Но все это напрасно, - сказал он. - Они удрали, и их не догонишь. Я рад и тому, он, - что наступил господину Выпиваю на мозоль. Я ему уже успел поведать о слепом. Вместе с ним я возвратился в "Адмирал Бенбоу". Тяжело передать, какой там был разгром. Преступники, ища меня и мать, сорвали со стенки кроме того часы. И не смотря на то, что они ничего не унесли с собой, не считая финансового мешка, принадлежавшего капитану, и нескольких серебряных монет из нашей кассы, мне сходу стало ясно, что мы разорены. Господин Данс долго ничего не имел возможности осознать. - Ты говоришь, они взяли деньги? Растолкуй мне, Хокинс, чего же им еще было необходимо? Они еще каких-нибудь денег искали? - Нет, господин, не денег, - ответил я. - То, что они искали, лежит у меня тут, в боковом кармане. Говоря по правде, я желал бы положить эту вещь в более надёжное место. - Правильно, мальчик, правильно, - сказал он. - Дай ее мне, в случае если желаешь. - Я думал дать ее врачу Ливси. - начал я. - Верно! - с жаром перебил он меня. - Верно. Врач Ливси - джентльмен и судья. Пожалуй, и мне самому следовало бы съездить к нему либо к сквайру и рассказать о случившемся. Так как как-никак, а Выпиваю погиб. Я нисколько не жалею об этом, но смогут найтись люди, каковые взвалят вину на меня, королевского таможенного надзирателя. Знаешь что, Хокинс? Поедем со мной. Я возьму тебя с собой, в случае если желаешь. Я поблагодарил его, и мы пошли в деревушку, где стояли лошади. Пока я прощался с матерью, все уже сели в седла. - Доггер, - сказал господин Данс, - у тебя хорошая лошадь. Посади этого молодца к себе за спину. Когда я уселся сзади Доггера и взялся за его пояс, надзиратель приказал трогаться в путь, и отряд большой рысью поскакал по дороге к дому доктора Ливси.

    6. БУМАГИ КАПИТАНА

Мы неслись во целый опор и наконец остановились у дома доктора Ливси. Целый фасад был загружён во мрак. Господин Данс велел мне спрыгнуть с лошади и постучаться. Доггер подставил стремя, дабы мне было эргономичнее сойти. На стук вышла служанка. - Врач Ливси дома? - задал вопрос я. - Нет, - отвечала она. - Он возвратился по окончании полудня домой, а сейчас ушел в усадьбу пообедать и провести вечер со сквайром. - При таких условиях мы едем в том направлении, - сказал господин Данс. До усадьбы было неподалеку. Я кроме того не сел в седло, а побежал рядом с лошадью, держась за стремя Доггера. Мелькнули ворота парка. Долгая безлиственная, озаренная луной аллея вела к белевшему далеко помещичьему дому, окруженному просторным ветхим садом. Господин Данс соскочил с лошади и повел меня в дом. Нас в тот же час же разрешили войти в том направлении. Слуга провел нас по долгому коридору, пол которого был застлан ковром, в кабинет хозяина. Стенки кабинета были уставлены книжными шкафами. На каждом шкафу стоял бюст. Сквайр и врач Ливси сидели около броского огня и курили. Я ни при каких обстоятельствах не видел сквайра так близко. Это был большой мужчина, более шести футов ростом, дородный, с толстым жёстким лицом, огрубевшим и обветренным на протяжении продолжительных странствий. У него были тёмные подвижные брови, выдававшие не не добрый, но надменный и вспыльчивый нрав. - Войдите, господин Данс, - сказал он высокомерно и снисходительно. - Хороший вечер! - Хороший вечер, Данс, - сказал врач и кивнул головой. - Хороший вечер, приятель Джим. Какой попутный ветер занес вас сюда? Таможенный надзиратель выпрямился, руки по швам, и поведал все наши приключения, как заученный урок. Взглянули бы вы, как многозначительно переглядывались эти два джентльмена на протяжении его рассказа! Они слушали с таким любопытством, что кроме того прекратили курить. А в то время, когда они услыхали, как мать моя отправилась ночью обратно в наш дом, врач Ливси хлопнул себя по бедру, а сквайр крикнул "браво" и разбил свою долгую трубку о решетку камина. Господин Трелони (так, если вы не забывайте, кликали сквайра) в далеком прошлом уже покинул свое кресло и расхаживал по комнате, а врач, как будто бы чтобы лучше слышать, стащил с головы свой напудренный парик. Необычно было видеть его без парика, с кратко остриженными тёмными волосами. Наконец господин Данс окончил свой рассказ. - Господин Данс, - сказал сквайр, - вы благородный человек! А прикончив одного из самых жестоких злодеев, вы совершили доблестный поступок. Таких нужно давить, как тараканов. Хокинс, я вижу, также небольшой не промах. Позвони в тот колокольчик, Хокинс. Господин Данс должен выпить пива. - Значит, Джим, - сказал врач, - то, что они искали, находится тут, у тебя? - Вот оно, - сказал я и протянул ему завернутый в клеенку пакет. Врач осмотрел пакет со всех сторон. По-видимому, ему не терпелось вскрыть его. Но он пересилил себя и нормально положил пакет в карман. - Сквайр, - сказал он, - в то время, когда Данс выпьет пива, ему нужно будет вернуться к своим служебным обязанностям. А Джим Хокинс будет ночевать у меня. В случае если разрешите, я попрошу на данный момент подать ему холодного паштета на ужин. - Еще бы, сделайте милость, Ливси! - отозвался сквайр. - Хокинс сейчас заслужил кое-что и побольше. Передо мной на одном из мелких столиков поставили громадную порцию голубиного паштета. Я был голоден как волк, и поужинал с громадным наслаждением. А тем временем Данс, выслушав много новых похвал, удалился. - Ну, сквайр, - сказал врач. - Ну, врач, - сказал сквайр. - В одно слово! - захохотал врач Ливси. - Надеюсь, вы слышали об этом Флинте? - Слыхал ли я о Флинте. - вскрикнул сквайр. - Вы задаёте вопросы, слыхал ли я о Флинте? Это был самый жестокий пират из всех, какие конкретно когда-либо плавали по морю. Тёмная Борода перед Флинтом младенец. Испанцы [в XVIII веке Англия сражалась с Испанией и Францией, а в семнадцатом веке - кроме этого и с Голландией; из этого вражда некоторых персонажей романа к испанцам, французам и голландцам] так опасались его, что, соглашусь вам, господин, я иногда гордился, что он англичанин. в один раз около Тринидада я видел далеко вершины его парусов, но наш капитан струсил и в тот же час же повернул обратно, господин, в Порт-оф-Спейн [столица острова Тринидад в Карибском море]. - Я слышал о нем тут, в Англии, - сказал врач. - Но вот вопрос: были ли у него деньги? - Деньги! - вскричал сквайр. - Разве вы не слыхали, что говорил Данс? Чего имели возможность искать эти злодеи, если не денег? Что им необходимо, не считая денег? Для чего, не считая денег, они стали бы рисковать своей шкурой? - Мы скоро определим, для чего они рисковали шкурой, - ответил врач. - Вы так горячитесь, что не даете мне слова сказать. Вот что я желал бы узнать: предположим, тут, у меня в кармане, находится ключ, благодаря которому возможно определить, где Флинт запрятал свои сокровища. Громадны ли эти сокровища? - Громадны ли, господин! - закричал сквайр. - Так слушайте! В случае если лишь вправду в наших руках находится ключ, о котором вы рассказываете, я срочно в бристольских доках снаряжаю подходящее судно, забираю вас и Хокинса и еду добывать это сокровище, хотя бы нам пришлось искать его весь год! - Превосходно, - сказал врач. - В таком случае, если Джим согласен, давайте вскроем пакет. И он положил пакет перед собой на стол. Пакет был прочно зашит нитками. Врач достал свой ящик с инструментами и разрезал нитки хирургическими ножницами. В пакете оказались две вещи: тетрадь и запечатанный конверт. - В первую очередь посмотрим тетрадь, - внес предложение врач. Он нежно подозвал меня к себе, и я поднялся из-за стола, за которым ужинал, дабы учавствовать в раскрытии тайны. Врач начал перелистывать тетрадь. Сквайр и я с любопытством наблюдали через его плечо. На первой странице тетради были нацарапаны всевозможные каракули. Было похоже, что их выводили от нечего делать либо для пробы пера. Кстати, тут была и та надпись, которую капитан вытатуировал у себя на руке: "Да сбудутся грезы Билли Бонса", и другие в том же роде, к примеру: "Господин У.Бонс, навигатор", "Достаточно рому", "У Палм-Ки [островок у берегов Флориды] он взял все, что ему причиталось". Были и другие надписи, совсем непонятные, состоявшие большей частью из одного слова. Меня весьма заинтересовало, кто был тот, который взял, "что ему причиталось", и что именно ему причиталось. Возможно, удар ножом в спину? - Ну, из данной страницы не большое количество выжмешь, - сказал врач Ливси. Десять либо двенадцать следующих страниц были полны необычных бухгалтерских записей. На одном конце строки стояла дата, а на другом - финансовый результат, как и в большинстве случаев в бухгалтерских книгах. Но вместо всяких объяснений в промежутке стояло лишь разное число крестиков. Двенадцатым июня 1745 года, к примеру, была помечена сумма в семьдесят фунтов, но все объяснения, откуда она взялась, заменяли собой шесть крестиков. Иногда, но, добавлялось наименование местности, к примеру: "Против Каракаса", либо широта и долгота, к примеру: "62 17 20, 19 2 40". Записи велись в течение практически двадцати лет. Заприходованные суммы становились все больше. И в самом конце, по окончании пяти либо шести ошибочных, зачеркнутых подсчетов, был подведен результат, и внизу подписано: "Часть Бонса". - Я ничего не могу осознать, - сказал врач Ливси. - Ясно, как сутки! - вскрикнул сквайр. - Перед нами приходная книга этого гнусного пса. Крестиками заменяются названия потопленных судов и ограбленных городов. Цифры обозначают долю этого душегуба в общей добыче. Там, где он опасался неточности, он вставлял кое-какие пояснения. "Против Каракаса", к примеру. Это значит, что против Каракаса было ограблено какое-то несчастное судно. Бедные моряки, плывшие на нем, в далеком прошлом уже гниют среди кораллов. - Верно! - сказал врач. - Вот что означает быть путешественником! Верно! И часть его росла, по мере того как он увеличивался в чине. Ничего больше в данной тетради не было, не считая названий некоторых местностей, записанных на чистых страницах, и таблицы для перевода английских, испанских и французских денег в ходячую монету. - Бережливый человек! - вскрикнул врач. - Его не обсчитаешь. - А сейчас, - сказал сквайр, - посмотрим, что тут. Конверт был запечатан в нескольких местах. Печатью служил наперсток, который я отыскал у капитана в кармане. Врач с опаской сломал печати, и на стол выпала карта какого-либо острова, с широтой и долготой, с обозначением глубин моря около берегов, с названием холмов, заливов и мысов. По большому счету тут было все, что может пригодиться, дабы без всякого риска подойти к неизвестному острову и кинуть якорь. Остров имел девять миль в длину и пять в ширину. Он напоминал жирного дракона, ставшего на дыбы. Мы увидели две гавани, хорошо укрытые от бурь, и бугор посередине, названный "Подзорная Труба". На карте было большое количество добавлений, сделанных позднее. Резче всего кидались в глаза три крестика, сделанных красными чернилами, - два в северной части острова и один в юго-западной. Около этого последнего крестика теми же красными чернилами небольшим, четким почерком, совсем не похожим на каракули капитана, было написано: "Основная часть сокровищ тут". На оборотной стороне карты были пояснения, написанные тем же почерком. Вот они: "Высокое дерево на плече Подзорной Трубы, направление к С. от С.-С.-В. Остров Скелета В.-Ю.-В. и на В. Десять футов. Слитки серебра в северной яме. Найдёшь ее на склоне восточной горки, в десяти саженях к югу от тёмной скалы, в случае если стать к ней лицом. Оружие отыскать легко в песчаном бугре на С. оконечности Северного мыса, держать на В. и на четверть румба к С. Д.Ф." И все. Эти записи показались мне совсем непонятными. Но, не обращая внимания на свою краткость, они привели сквайра и доктора Ливси в восхищение. - Ливси, - сказал сквайр, - вы должны срочно кинуть вашу жалкую практику. Завтра я еду в Бристоль. Через 20 дней. нет, через 14 дней. нет, через десять дней у нас будет лучшее судно, господин, и самая отборная команда во всей Англии. Хокинс поедет юнгой. Из тебя выйдет красивый юнга, Хокинс. Вы, Ливси, - судовой доктор. Я - адмирал. Мы возьмем с собой Редрута, Джойса и Хантера. Попутный ветер быстро домчит нас до острова. Найти там сокровища не составит никакого труда. У нас будет столько монет, что нам хватит на еду, мы сможем купаться в них, швырять их рикошетом в воду. - Трелони, - сказал врач, - я еду с вами. Ручаюсь, что мы с Джимом оправдаем ваше доверие. Но имеется один, на которого я опасаюсь положиться. - Кто он? - вскрикнул сквайр. - Назовите этого пса, господин! - Вы, - ответил врач, - по причине того, что вы не можете держать язык за зубами. Не мы одни знаем об этих бумагах. Разбойники, каковые сейчас вечером разгромили трактир, - как видите, отчаянно храбрый народ, а те разбойники, каковые оставались на судне, - и, не считая них, смею сказать, имеется и еще где-нибудь поблизости - сделают, само собой разумеется, все возможное, дабы завладеть сокровищами. Мы нигде не должны показываться поодиночке, пока не отчалим от берега. Я останусь тут вместе с Джимом до отъезда. Вы берите Джойса и Хантера и отправляйтесь с ними в Бристоль. И, самое основное, мы никому не должны сказать ни слова о нашей находке. - Ливси, - ответил сквайр, - вы неизменно правы. Я буду нем как могила.

    * ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СУДОВОЙ ПОВАР *

    7. Я ЕДУ В БРИСТОЛЬ

На подготовку к плаванию ушло значительно больше времени, чем воображал сквайр. Да и по большому счету все наши первоначальные замыслы пришлось поменять. В первую очередь, не осуществилось желание доктора Ливси не разлучаться со мной: ему пришлось отправиться в Лондон искать доктора, который заменил бы его в наших местах на время его отсутствия. У сквайра было большое количество работы в Бристоле. А я жил в усадьбе под присмотром ветхого егеря [егерь - основной охотник в помещичьих имениях] Редрута, практически как пленник, грезя о неизвестных островах и морских приключениях. Большое количество часов провел я над картой и выучил ее наизусть. Сидя у огня в комнате домоправителя, я в мечтах своих подплывал к острову с разных сторон. Я изучил любой его вершок, тысячи раз взбирался на большой бугор, названный Подзорной Трубой, и наслаждался оттуда необычным, неизменно изменяющимся видом. Время от времени остров кишел дикарями, и мы должны были отбиваться от них. Время от времени его населяли хищные звери, и мы должны были удирать от них. Но все эти мнимые приключения оказались мелочами в сравнении с теми необычными и ужасными приключениями, каковые случились в действительности. Неделя шла за неделей. Наконец в один прекрасный день мы взяли письмо. Оно было адресовано врачу Ливси, но на конверте стояла приписка: "В случае если врач Ливси еще не возвратился, письмо вскрыть Тому Редруту либо молодому Хокинсу". Порвав конверт, мы прочли - вернее, я прочел, по причине того, что егерь разбирал лишь печатные буквы, - следующие серьёзные сообщения: "Гостиница "Ветхий якорь", Бристоль, 1 марта 17. года. Дорогой Ливси! Не знаю, где вы находитесь, в усадьбе либо все еще в Лондоне, - пишу одновременно и в том направлении и сюда. Корабль приобретён и снаряжен. Он стоит на якоре, готовый выйти в море. Лучше нашей шхуны и представить себе ничего нереально. Руководить ею может младенец. Водоизмещение - двести тысячь киллограм. Наименование - "Испаньола". Достать ее помог мне мой ветхий друг Блендли, который оказался удивительно ловким воротилой. Данный дорогой человек работал для меня, как чернокожий. Но, и любой в Бристоле старался оказать помощь мне, стоило лишь намекнуть, что мы отправляемся за нашим сокровищем. " - Редрут, - сказал я, прерывая чтение, - врачу Ливси это совсем не понравится. Значит, сквайр все-таки болтал. - А кто ответственнее: сквайр либо врач? - проворчал егерь. - Неужто сквайр должен молчать, дабы угодить какому-то врачу Ливси? Я отказался от всяких пояснений и начал читать дальше. "Блендли сам нашёл "Испаньолу", и благодаря его ловкости она досталась нам практически за гроши. Действительно, в Бристоле имеется люди, каковые терпеть не смогут Блендли. Они имеют наглость утверждать, словно бы данный честнейший человек хлопочет лишь для барыша, словно бы "Испаньола" принадлежит ему самому и словно бы он реализовал ее мне очень дорого. Это, несомненно, клевета. Никто, но, не осмеливается отрицать, что "Испаньола" - красивое судно. Итак, корабль я достал легко. Действительно, рабочие снаряжают его весьма медлительно, но со временем все готовься . Значительно больше пришлось мне повозиться с подбором команды. Я желал нанять человек двадцать - на случай встречи с дикарями, пиратами либо проклятым французом. Я уже из сил выбился, а отыскал всего шестерых, но после этого будущее смилостивилась нужно мной, и я встретил человека, который сходу устроил мне все это дело. Я случайно разговорился с ним в порту. Оказалось, что он ветхий моряк. Живет на суше и держит таверну. Знаком со всеми моряками в Бристоле. Жизнь на суше расстроила его здоровье, он желает опять отправиться в море и ищет место судового повара. В то утро, он утвержает, что он вышел в порт лишь чтобы подышать соленым свежим морским ветром. Эта любовь к морю показалась мне трогательной, да и вас она, без сомнений, растрогала бы. Мне стало жалко его, и я тут же на месте внес предложение ему быть поваром у нас на корабле. Его кличут Долговязый Джон Сильвер. У нет одной ноги. Но я считаю это самой лучшей рекомендацией, поскольку он утратил ее, сражаясь за отчизну под руководством бессмертного Хока [Эдвард Хок - английский адмирал, живший в середине XVIII века]. Он не получает пенсии, Ливси. Видите, в какие конкретно страшные времена мы живем! Да, господин, я считал, что я отыскал повара, а оказалось, что я отыскал целую команду. Посредством Сильвера мне в пара дней удалось навербовать экипаж из настоящих, умелых, просоленных океаном моряков. Наружность у них не через чур привлекательная, но, если судить по их лицам, все они - люди отчаянной храбрости. Имея такую команду, мы можем сражаться хоть с целым фрегатом. Долговязый Джон дал совет мне кроме того вычислить кое-кого из тех шести либо семи человек, которых я нанял прежде. Он в одну минуту доказал мне, что они пресноводные увальни, с которыми нельзя связываться, в то время, когда отправляешься в страшное плавание. Я превосходно себя ощущаю, ем, как бык, дремлю, как бревно. И все же я не буду в полной мере радостен, пока мои ветхие морячки не затопают около шпиля [шпиль - ворот, на который наматывается якорный канат]. В открытое море! К линии сокровища! Море, а не сокровища, кружит мне голову. Итак, Ливси, приезжайте скорей! Не теряйте ни часа, если вы меня уважаете. Отпустите молодого Хокинса проститься с матерью. Редрут может сопровождать его. Позже пускай оба, безотлагательно, спешат в Бристоль. Джон Трелони. Post scriptum. Забыл вам сказать, что Блендли, который, кстати сказать, давал слово отправить нам на помощь другой корабль, в случае если мы не возвратимся к августу, отыскал для нас хорошего капитана. Капитан это хороший человек, но, к сожалению, упрям, как линия. Долговязый Джон Сильвер нашёл нам весьма опытного навигатора, по имени Эрроу. А я, Ливси, достал боцмана, который может играть на дудке. Как видите, на нашей драгоценной "Испаньоле" все будет, как на заправском военном корабле. Забыл написать вам, что Сильвер - человек состоятельный. По моим сведениям, у него текущий счет в банке, и не мелкий. Таверну свою он на время путешествия передает жене. Супруга его не принадлежит к белой расе. И таким ветхим холостякам, как мы с вами, извинительно заподозрить, что именно супруга, а не только нехорошее здоровье гонит его в открытое море. Д.Т. P.P.S. Хокинс может провести один вечер у своей матери. Д.Т." Нетрудно представить себе, как взбудоражило меня это письмо. Я был вне себя от восхищения. Всем сердцем презирал я ветхого Тома Редрута, который лишь ворчал и скулил. Любой из младших егерей с наслаждением поехал бы вместо него. Но сквайр желал, дабы ехал Том Редрут, а желание сквайра было для слуг законом. Никто, не считая ветхого Редрута, не посмел бы кроме того и поворчать. На следующее утро мы оба отправились пешком в "Адмирал Бенбоу". Мать мою я застал в полном здоровье. Настроение у нее было хорошее. Со смертью капитана окончились все ее неприятности. Сквайр на свой счет отремонтировал наш дом. По его приказанию стенки и вывеска были заново выкрашены. Он нам подарил кое-какую мебель, а также отличное кресло, дабы матери моей эргономичнее было сидеть за прилавком. На подмогу ей он нанял мальчика. Данный мальчик должен был выполнять обязанности, каковые прежде выполнял я. Лишь заметив чужого мальчишку в трактире, я в первый раз четко осознал, что на долгое время расстаюсь с родным домом. До сих пор я думал только о приключениях, каковые ожидают меня впереди, а не о доме, который я покидаю. При виде неуклюжего мальчика, занявшего мое место, я в первый раз залился слезами. Опасаюсь, что я бессовестно мучил и тиранил его. Он еще не успел привыкнуть к своему новому месту, а я не прощал ему ни единого промаха и злорадствовал, в то время, когда он ошибался. Миновала ночь, и через день после обеда мы с Редрутом снова вышли на дорогу. Я простился с матерью, с бухтой, около которой я жил с самого рождения, с милым ветхим "Адмиралом Бенбоу" - не смотря на то, что, заново покрашенный, он стал уже не таким милым. Отыскал в памяти я и капитана, который так довольно часто бродил по этому берегу, его треугольную шляпу, сабельный шрам на щеке и бронзовую подзорную трубу. Мы свернули за угол, и мой дом провалился сквозь землю. Уже смеркалось, в то время, когда около "Гостиницы короля Георга" мы сели в почтовый дилижанс. Меня втиснули между Редрутом и каким-то ветхим толстым джентльменом. Не обращая внимания на стремительную езду и холодную ночь, я сходу заснул. Мы спешили то вверх, то вниз, а я дремал как сурок и проспал все станции. Меня разбудил удар в бок. Я открыл глаза. Мы стояли перед громадным зданием на муниципальный улице. Уже давно рассвело. - Где мы? - задал вопрос я. - В Бристоле, - ответил Том. - Вылезай. Господин Трелони жил в трактире около самых доков, дабы наблюдать за работами на шхуне. Нам, к величайшей моей эйфории, пришлось идти по набережной довольно далеко, мимо множества судов самых разных размеров, оснасток и национальностей. На одном работали и пели. На другом матросы высоко над моей головой висели на верёвках, каковые снизу казались не толще паутинок. Не смотря на то, что я всю жизнь прожил на морском берегу, тут оно поразило меня так, словно бы я заметил его в первый раз. Запах дегтя и соли был нов для меня. Я рассматривал резные фигурки на носах судов, побывавших за океаном. Я жадно разглядывал ветхих моряков с серьгами в ушах, с завитыми бакенбардами, с просмоленными косичками, с неуклюжей морской походкой. Они слонялись по берегу. Если бы вместо них мне продемонстрировали королей либо епископов, я был рад бы значительно меньше. Я также отправлюсь в море! Я отправлюсь в море на шхуне, с боцманом, играющим на дудке, с матросами, каковые носят косички и поют песни! Я отправлюсь в море, я поплыву к неизвестному острову искать зарытые в землю сокровища! Я был загружён в эти сладостные грезы, в то время, когда мы дошли наконец до громадного трактира. Нас встретил сквайр Трелони. На нем был светло синий мундир. Такие мундиры носят в большинстве случаев морские офицеры. Он выходил из дверей, обширно улыбаясь. Шел он вразвалку, старательно подражая качающейся походке моряков. - Вот и вы! - вскрикнул он. - А врач днем ранее вечером прибыл из Лондона. Превосходно! Сейчас вся команда в сборе. - О господин, - закричал я, - в то время, когда же мы отплываем? - Отплываем? - переспросил он. - Завтра.

    8. ПОД ВЫВЕСКОЙ "ПОДЗОРНАЯ ТРУБА"

В то время, когда я позавтракал, сквайр дал мне записку к Джону Сильверу в таверну "Подзорная труба". Он растолковал мне, как искать ее: идти по набережной, пока не заметишь мелкую таверну, а над дверью громадную трубу вместо вывески. Я был рад возможности еще раз взглянуть суда и матросов и в тот же час же отправился в путь. С большим трудом пробираясь через толпу народа, толкавшегося на пристани среди тюков и фургонов, я отыскал наконец таверну. Она была мала и достаточно комфортна: вывеска сравнительно не так давно выкрашена, на окнах опрятные красные занавески, пол посыпан чистейшим песком. Таверна выходила на две улицы. Обе двери были открыты настежь, и в просторной низкой комнате было достаточно светло, не обращая внимания на клубы сигаретного дыма. За столиками сидели моряки. Они так звучно говорили между собой, что я остановился у двери, не решаясь войти. Из боковой комнаты вышел человек. Я сходу осознал, что это и имеется Долговязый Джон. Левая нога его была отнята по самое бедро. Под левым плечом он держал костыль и неординарно проворно руководил им, подпрыгивая, как птица, на каждом шагу. Это был довольно высокий и сильный мужчина, с широким, как окорок, плоским и бледным, но умным и радостным лицом. Ему, казалось, было весьма радостно. Посвистывая, шнырял он между столиками, пошучивал, похлопывая по плечу некоторых любимых своих визитёров. Согласиться, прочтя о Долговязом Джоне в письме сквайра, я с кошмаром поразмыслил, не тот ли это одноногий моряк, которого я так долго подстерегал в ветхом "Бенбоу". Но стоило мне посмотреть на этого человека, и все мои подозрения рассеялись. Я видел капитана, видел Тёмного Пса, видел слепого Выпиваю и полагал, что знаю, какой вид у пиратов. Нет, данный опрятный и добрый хозяин трактира нисколько не был похож на разбойника. Я собрался с духом, перешагнул через порог и направился прямо к Сильверу, который, опершись на костыль, говорил с каким-то визитёром. - Господин Сильвер, господин? - задал вопрос я, протягивая ему записку. - Да, мой мальчик, - сказал он. - Меня кличут Сильвер. А ты кто таковой? Заметив письмо сквайра, он, как мне показалось, кроме того содрогнулся. - О, - вскрикнул он, протягивая мне руку, - понимаю! Ты наш новый юнга. Рад тебя видеть. И он очень сильно сжал мою руку в своей широкой и крепкой ладони. В это мгновенье какой-то человек, сидевший в дальнем углу, неожиданно быстро встал с места и бросился к двери. Дверь была рядом с ним, и он сходу провалился сквозь землю. Но торопливость его привлекла мое внимание, и я с одного взора определил его. Это был трехпалый человек с одутловатым лицом, тот самый, который приходил к нам в трактир. - Эй, - закричал я, - держите его! Это Тёмный Пес! Тёмный Пес! - Мне наплевать, как его кличут! - вскричал Сильвер. - Но он удрал и не заплатил мне за выпивку. Гарри, беги и поймай его! Один из сидевших около двери быстро встал и пустился вдогонку. - Будь он хоть адмирал Хок, я да и то вынудил бы его заплатить! - кричал Сильвер. Позже, неожиданно отпустив мою руку, задал вопрос: - Как его кличут? Ты сказал - Тёмный. как дальше? Тёмный кто? - Пес, господин! - сказал я. - Разве господин Трелони не говорил вам о наших разбойниках? Тёмный Пес из их шайки. - Что? - заревел Сильвер. - В моем доме. Бен, беги и помоги Гарри догнать его. Так он один из этих крыс. Эй, Морган, ты, думается, сидел с ним за одним столом? Поди-ка сюда. Человек, которого он назвал Морганом, - ветхий, седой, загорелый моряк, - покорно подошел к нему, жуя табачную жвачку. - Ну, Морган, - строго задал вопрос Долговязый, - видал ли ты когда-нибудь прежде этого Тёмного. как его. Тёмного Пса? - Ни при каких обстоятельствах, господин, - ответил Морган и поклонился. - А также имени его не слыхал? - Не слыхал, господин. - Ну, твое счастье, Том Морган! - вскрикнул кабатчик. - Если ты начнёшь путаться с подлецами, ноги твоей не будет в моем заведении! О чем он с тобой сказал? - Не помню хорошенько, господин, - ответил Морган. - И ты можешь именовать головой то, что у тебя на плечах? Либо это у тебя юферс? [блок для натягивания вант] - закричал Долговязый Джон. - Он не помнит хорошенько! Может, ты и понятия не имеешь, с кем ты говорил? Ну, выкладывай, о чем он на данный момент сказал! Вы растабарывали оба о плаваниях, судах, капитанах? Ну! Быстро! - Мы говорили о том, как людей под килем протягивают [протягивание под килем - вид наказания в английском флоте в XVIII веке], - ответил Морган. - Под килем! В полной мере подходящий для тебя разговор. Эх, ты! Ну, садись на место, Том, дуралей. В то время, когда Морган сел за свой столик, Сильвер по-приятельски согнулся к моему уху, что весьма мне польстило, и тихо сказал: - Честнейший небольшой данный Том Морган, но страшный дурак. А сейчас, - продолжал он вслух, - попытаемся отыскать в памяти. Тёмный Пес? Нет, ни при каких обстоятельствах не слыхал о таком. Как словно бы я его где-то видел. Он часто. да-да. заходил сюда с каким-то слепым нищим. - Да-да, со слепым! - вскричал я. - Я и слепого этого знал. Его кликали Выпиваю. - Правильно! - вскрикнул Сильвер, на данный раз весьма взволнованный. - Выпиваю! Как раз так его и кликали. С виду он был громадная каналья. В случае если данный Тёмный Пес попадется нам в руки, капитан Трелони будет весьма доволен. У Бена хорошие ноги. Редкий моряк бегает стремительнее Бена. Нет, от Бена не уйдешь. Бен кого желаешь догонит. Так он сказал о том, как протягивают моряков на канате? Хорошо, хорошо, уж мы протянем его самого. Сильвер прыгал на своем костыле, стучал кулаком по столам и сказал с таким искренним возмущением, что кроме того судья в Олд Бейли [суд в Лондоне] либо английский милицейский поверили бы в полнейшую его невиновность. Встреча с Тёмным Псом в "Подзорной трубе" пробудила все мои прошлые подозрения, и я пристально следил за поваром. Но он был через чур умен, находчив и ловок для меня. Наконец возвратились те двое, которых он отправил вдогонку за Тёмным Псом. Не легко дыша, они заявили, что Тёмному Псу удалось скрыться от них в толпе. И кабатчик принялся ругать их с таковой гневом, что я совсем убедился в полной невиновности Долговязого Джона. - Слушай, Хокинс, - сказал он, - для меня эта история может окончиться не хорошо. Что поразмыслит обо мне капитан Трелони? Данный прокляты голландец сидел в моем доме и лакал мою выпивку! Позже приходишь ты и говоришь мне, что он из разбойничьей шайки. И все же я даю ему улизнуть от тебя перед самыми моими иллюминаторами. Ну, Хокинс, поддержи меня перед капитаном Трелони! Ты молод, но не глуп. Тебя не проведешь. Да, да, да! Я это сходу увидел. Растолкуй же капитану, что я на своей деревяшке никак не имел возможности угнаться за этим чертовым псом. Если бы я был первоклассный моряк, как в старое время, он бы от меня не ушел, я бы его насадил на вертел в две минуты, но сейчас. Он внезапно умолк и обширно разинул рот, будто что-то отыскал в памяти. - А деньги? - крикнул он. - За три кружки! Вот сатана, про деньги-то я и забыл! Упав на скамейку, он захохотал и смеялся , пока слезы не потекли у него по щекам. Смех его был так заразителен, что я не удержался и начал хохотать вместе с ним, пока вся таверна не задрожала от смеха. - Я хоть и стар, а какого именно разыграл морского телен-ка! - сказал он наконец, вытирая щеки. - Я вижу, Хокинс, мы с тобой будем хорошей парой. Так как я и по сей день оказался не лучше юнги. Но нужно идти: дело имеется дело, парни. Я надену свою ветхую треуголку и отправлюсь вместе с тобой к капитану Трелони доложить ему обо всем, что произошло. А ведь дело-то важное, юный Хокинс, и, нужно сознаться, ни мне, ни тебе оно чести не приносит. Нет, нет! Ни мне, ни тебе: обоих нас околпачили здорово. Но, линия его побери, как надул он меня с этими деньгами! Он опять захохотал, и с таким жаром, что я, не смотря на то, что не видел тут ничего забавного, снова невольно присоединился к нему. Мы пошли по набережной. Сильвер оказался неординарно увлекательным собеседником. О каждом корабле, мимо которого мы проходили, он информировал мне множество сведений: какие конкретно у него снасти, сколько он может поднять груза, из какой страны он прибыл. Он растолковывал мне, что делается в порту: одно судно разгружают, другое нагружают, а вон то, третье, на данный момент выходит в открытое море. Он говорил мне радостные истории о судах и моряках. То и дело употреблял он всякие морские словечки и повторял их по нескольку раз, дабы я лучше запомнил их. Я начал понемногу понимать, что лучшего товарища, чем Сильвер, в морском путешествии не отыщешь. Наконец мы пришли в трактир. Сквайр и врач Ливси выпивали пиво, закусывая поджаренными ломтиками белого хлеба. Они планировали на шхуну - взглянуть, как ее снаряжают. Долговязый Джон поведал им все, что произошло в таверне, В первую очередь и до конца, весьма пылко и совсем правдиво. - Так как так оно и было, не правда ли, Хокинс? - задавал вопросы он меня поминутно. И я каждый раз всецело подтверждал его слова. Оба джентльмена весьма жалели, что Тёмному Псу удалось убежать. Но что возможно было сделать? Выслушав их похвалы, Долговязый Джон взял костыль и направился к выходу. - Команде быть на корабле к четырем часам дня! - крикнул сквайр ему вдогонку. - Имеется, господин! - ответил повар. - Ну, сквайр, - сказал врач Ливси, - говоря откровенно, я не в полной мере одобряю большая часть приобретений, сделанных вами, но Джон Сильвер мне по вкусу. - Прекрасный небольшой, - отозвался сквайр. - Джим отправится на данный момент с нами на шхуну, не так ли? - прибавил врач. - Само собой разумеется, само собой разумеется, - сказал сквайр. - Хокинс, возьми свою шляпу, на данный момент мы отправимся взглянуть наш корабль.

    9. ПОРОХ И ОРУЖИЕ

"Испаньола" стояла довольно далеко от берега. Дабы добраться до нее, нам пришлось взять лодку и лавировать среди других судов. Перед нами вырастали то украшенный фигурами нос, то корма. Верёвки судов скрипели под нашим килем и свешивались у нас над головами. На борту нас приветствовал навигатор господин Эрроу, ветхий моряк, косоглазый и загорелый, с серьгами в ушах. Между ним и сквайром были, разумеется, самые родные, приятельские отношения. Но с капитаном сквайр очевидно не ладил. Капитан был человек безрадостный. Все на корабле злило его. Обстоятельства своего недовольства он не замедлил изложить перед нами. Чуть мы спустились в каюту, как явился матрос и сказал: - Капитан Смоллетт, господин, желает с вами поболтать. - Я неизменно к услугам капитана. Попроси его пожаловать сюда, - ответил сквайр. - Капитан, выяснилось, шел за своим послом. Он сходу вошел в каюту и закрыл за собой дверь. - Ну, что скажете, капитан Смоллетт? Надеюсь, все в порядке? Шхуна готова к отплытию? - Вот что, господин, - сказал капитан, - я буду сказать откровенно, кроме того рискуя поссориться с вами. Мне не нравится эта экспедиция. Мне не нравятся ваши матросы. Мне не нравится мой ассистент. Вот и все. Кратко и ясно. - Возможно, господин, вам не нравится кроме этого и шхуна? - задал вопрос сквайр, и я увидел, что он весьма разгневан. - Я ничего не могу сказать о ней, господин, пока не замечу ее в плавании, - ответил ему капитан. - Думается, она выстроена хорошо. Но делать выводы об этом еще рано. - Тогда, господин, возможно, вам не нравится ваш хозяин? - задал вопрос сквайр. Но тут вмешался врач Ливси. - Погодите, - сказал он, - погодите. Этак ничего, не считая ссоры, не выйдет. Капитан сказал нам и через чур много и через чур мало, и я имею право попросить у него объяснений. Вы, думается, сказали, капитан, что вам не нравится наша экспедиция? Из-за чего? - Меня пригласили, господин, дабы я вел судно суда, куда захочет данный джентльмен, и не называли цели путешествия, - сказал капитан. - Превосходно, я ни о чем не расспрашивал. Но скоро я убедился, что самый последний матрос знает о цели путешествия больше, чем я. По-моему, это некрасиво. А как по-вашему? - По-моему, также, - сказал врач Ливси. - После этого, - продолжал капитан, - я выяснил, что мы едем искать сокровища. Я услыхал об этом, увидьте, от своих собственных подчиненных. А искать сокровища - дело щекотливое. Поиски сокровищ по большому счету не по моей части, и я не ощущаю никакого влечения к подобным занятиям, особенно в случае если эти занятия тайные, а секрет - прошу прощения, господин Трелони! - выболтан, так сказать, попугаю. - Попугаю Сильвера? - задал вопрос сквайр. - Нет, это просто поговорка, - пояснил капитан. - Она свидетельствует, что секрет уже ни для кого не секрет. Мне думается, вы недооцениваете трудности дела, за которое взялись, и я скажу вам, что я думаю об этом: вам предстоит борьба не на жизнь, а на смерть. - Вы совсем правы, - ответил врач. - Мы очень сильно рискуем. Но вы ошибаетесь, полагая, что мы не отдаем себе отчета в опасностях, каковые нам предстоят. Вы заявили, что вам не нравится наша команда. Что ж, по-вашему, мы наняли не хватает умелых моряков? - Не нравятся мне они, - отвечал капитан. - И, в случае если сказать начистоту, необходимо было поручить комплект команды мне. - Не спорю, - ответил врач. - Моему приятелю, пожалуй, следовало набирать команду вместе с вами. Это промах, уверяю вас, совсем случайный. Тут не было ничего преднамеренного. После этого, думается, вам не нравится господин Эрроу? - Не нравится, господин. Я верю, что он хороший моряк. Но он через чур распускает команду, дабы быть хорошим ассистентом. Он фамильярничает со своими матросами. Навигатор на корабле должен держаться в стороне от матросов. Он не имеет возможности пьянствовать с ними. - Вы желаете заявить, что он пьяница? - задал вопрос сквайр. - Нет, господин, - ответил капитан. - Я лишь желаю заявить, что он через чур распускает команду. - А сейчас, - попросил врач, - скажите нам напрямик, капитан, чего вам от нас необходимо. - Вы твердо решили отправиться в это плавание, джентльмены? - Бесповоротно, - ответил сквайр. - Превосходно, - сказал капитан. - Если вы до сих пор терпеливо меня слушали, не смотря на то, что я и сказал вещи, которых не имел возможности доказать, послушайте и дальше. Порох и оружие складывают в носовой части судна [в носовой части судна помещались матросы]. А в это же время имеется красивое помещение под вашей каютой. Из-за чего бы не сложить их в том направлении? Это первое. После этого, вы взяли с собой четверых слуг. Кого-то из них, как мне сказали, также желают поместить в носовой части. Из-за чего не устроить им койки около вашей каюты? Это второе. - Имеется и третье? - задал вопрос господин Трелони. - Имеется, - сказал капитан. - Через чур много болтают. - Да, чересчур большое количество болтают, - дал согласие врач. - Передам вам лишь то, что я слышал своими ушами, - продолжал капитан Смоллетт. - Говорят, словно бы у вас имеется карта какого-либо острова. Словно бы на карте крестиками обозначены места, где зарыты сокровища. Словно бы данный остров лежит. В этот самый момент он с полной точностью назвал широту и долготу нашего острова. - Я не сказал этого ни одному человеку! - вскрикнул сквайр. - Но любой матрос знает об этом, господин, - возразил капитан. - Это вы, Ливси, все разболтали! - кричал сквайр. - Либо ты, Хокинс. - Сейчас уже все равно, кто разболтал, - сказал врач. Я увидел, что ни он, ни капитан не поверили мистеру Трелони, не обращая внимания на все его оправдания. Я также тогда не поверил, по причине того, что он вправду был великий болтун. А сейчас я пологаю, что тогда он сказал правду и что команде было известно и без нас, где находится остров. - Я, джентльмены, не знаю, у кого из вас хранится эта карта, - продолжал капитан. - И я настаиваю, дабы она хранилась в тайне и от меня, и от мистера Эрроу. В другом случае я буду просить вас выгнать с работы меня. - Понимаю, - сказал врач. - Во-первых, вы желаете прекратить лишние беседы. Во-вторых, вы желаете устроить крепость в кормовой части судна, собрать в нее слуг моего приятеля и передать им все оружие и порох, каковые имеются на борту. Иначе говоря вы опасаетесь бунта. - Господин, - сказал капитан Смоллетт, - я не обижаюсь, но не желаю, дабы вы приписывали мне слова, которых я не сказал. Запрещено оправдать капитана, решившего выйти в море, в случае если у него имеется основания беспокоиться бунта. Я уверен, что господин Эрроу честный человек. Многие матросы также честные люди. Возможно, все они честные люди. Но я несу ответственность за безопасность корабля и за жизнь каждого человека на борту. Я вижу, что очень многое делается не так, как направляться. Прошу вас принять меры безопастности либо выгнать с работы меня. Вот и все. - Капитан Смоллетт, - начал врач улыбаясь, - вы слыхали басню о горе, которая родила мышь? Простите меня, но вы напомнили мне эту басню. В то время, когда вы явились сюда, я готов был поклясться моим париком, что вы потребуете у нас большое количество больше. - Вы весьма догадливы, врач, - сказал капитан. - Явившись сюда, я желал "настойчиво попросить" расчета, потому что у меня не было ни мельчайшей надежды, что господин Трелони согласится выслушать хоть одно мое слово. - И не стал бы слушать! - крикнул сквайр. - Если бы не Ливси, я бы сходу отправил вас ко всем линиям. Но как бы то ни было, я выслушал вас и сделаю все, что вы требуете. Но вывод мое о вас изменилось к нехорошему. - Это как вам угодно, господин, - сказал капитан. - Позже вы осознаете, что я выполнил свой долг. И он удалился. - Трелони, - сказал врач, - против своего ожидания, я убедился, что вы пригласили на корабль двух честных людей: капитана Смоллетта и Джона Сильвера. - по поводу Сильвера я с вами согласен, - вскрикнул сквайр, - а поведение этого несносного враля я считаю недостойным мужчины, недостойным моряка и, во всяком случае, недостойным англичанина! - Хорошо, - сказал врач, - заметим. В то время, когда мы вышли на палубу, матросы уже начали перетаскивать оружие и порох. "Йо-хо-хо!" - пели они на протяжении работы. Капитан и господин Эрроу распоряжались. Мне весьма понравилось, как нас разместили по-новому. Всю шхуну переоборудовали. На корме из бывшей задней части среднего трюма устроили шесть кают, каковые соединялись запасным проходом по левому борту с камбузом [камбуз - корабельная кухня] и баком [бак - возвышение в передней части корабля]. Сперва их предназначали для капитана, мистера Эрроу, Хантера, Джойса, доктора и сквайра. Но после этого две из них отдали Редруту и мне, а господин Эрроу и капитан устроились на палубе, в сходном тамбуре [сходной тамбур - помещение, в которое выходит трап (лестница, ведущая в трюм)], который был так расширен с обеих сторон, что имел возможность сойти за кормовую рубку [рубка - возвышение на палубе судна для управления]. Он, само собой разумеется, был тесноват, но все же в нем поместилось два гамака. Кроме того навигатор, казалось, был доволен таким размещением. Быть может, он также не доверял команде. Но, это лишь мое предположение, по причине того, что, как вы скоро заметите, он недолго был на шхуне. Мы усердно работали, перетаскивая порох и устраивая наши каюты, в то время, когда наконец с берега явились в шлюпке последние матросы и вместе с ними Долговязый Джон. Повар взобрался на судно с ловкостью мартышки и, когда увидел, чем мы заняты, крикнул: - Эй, друзья, что же вы делаете? - Переносим бочки с порохом, Джон, - ответил один из матросов. - Для чего, линия вас побери? - закричал Долговязый. - Так как этак мы прозеваем утренний отлив! - Они выполняют мое приказание! - оборвал его капитан. - А вы, милейший, ступайте на кухню, дабы матросы имели возможность поужинать своевременно. - Слушаю, господин, - ответил повар. И, прикоснувшись рукой к пряди волос на лбу, нырнул в кухонную дверь. - Вот это славный человек, капитан, - сказал врач. - Очень быть может, господин, - ответил капитан Смоллетт. - Осмотрительнее, осмотрительнее, парни! И он побежал к матросам. Матросы волокли бочку с порохом. Внезапно он увидел, что я стою и наблюдаю на вертлюжную пушку [вертлюжная пушка - пушка, поворачивающаяся на особой вращающейся установке - вертлюге], которая была установлена в средней части корабля, - бронзовую девятифунтовку, и по сей день же налетел на меня. - Эй, юнга, - крикнул он, - прочь из этого! Ступай к повару, он даст тебе работу. И, удирая на кухню, я слышал, как он звучно сказал врачу: - Я не потерплю, дабы на судне у меня были любимчики! Уверяю вас, в эту минуту я совсем дал согласие со сквайром, что капитан - невыносимый человек, и возненавидел его.

    10. ПЛАВАНИЕ

    11. ЧТО Я УСЛЫШАЛ, СИДЯ В БОЧКЕ ИЗ-ПОД ЯБЛОК

- Нет, не я, - сказал Сильвер. - Капитаном был Флинт. А я был квартирмейстером [квартирмейстер - заведующий продовольствием], по причине того, что у меня нога деревянная. Я утратил ногу в том же деле, в котором ветхий Выпиваю утратил свои иллюминаторы. Мне ампутировал ее ученый хирург - он обучался в колледже и знал всю латынь наизусть. А все же не отвертелся от виселицы - его вздернули в Корсо-Касле, как собаку, сушиться на солнышке. рядом с другими. Да! То были люди Робертса, и погибли они вследствие того что поменяли названия своих судов. Сейчас корабль называется "Королевское счастье", а завтра как-нибудь в противном случае. А по-нашему - как назвали судно, так оно неизменно и должно называться. Мы не поменяли названия "Кассандры", и она благополучно доставила нас домой с Малабара, по окончании того как Ингленд захватил вице-короля Индии. Не менял своего прозвища и "Морж", ветхий корабль Флинта, который до бортов был полон кровью, а золота на нем было столько, что он чуть не отправился ко дну. - Эх, - услышал я восхищенный голос самого немногословного из наших матросов, - что за молодец данный Флинт! - Дэвис, говорят, был не хуже, - сказал Сильвер. - Но я ни при каких обстоятельствах с ним не плавал. Я плавал сперва с Инглендом, позже с Флинтом. А сейчас вышел в море сам. Я получил девятьсот фунтов у Ингленда да тысячи две у Флинта. Для несложного матроса это не верно не хорошо. Деньги положены в банк и дают изрядный процент. Дело не в умении получить, а в умении сберечь. Где сейчас люди Ингленда? Не знаю. Где люди Флинта? Большей частью тут, на корабле, и рады, в то время, когда получают пудинг. Многие из них жили на берегу, как последние нищие. С голоду подыхали, ей-всевышнему! Ветхий Выпиваю, в то время, когда утратил глаза, и и стыд, начал проживать тысячу двести фунтов в год, как будто бы лорд из парламента. Где он сейчас? Погиб и гниет в земле. Но два года назад ему уже нечего было имеется. Он просил милостыню, он крал, он резал глотки и все-таки не имел возможности прокормиться! - Вот и будь пиратом! - сказал юный моряк. - Не будь лишь дураком! - вскрикнул Сильвер. - Но, не о тебе разговор: ты хоть молод, а не глуп. Тебя не надуешь! Я это сходу увидел, только заметил тебя, и буду говорить с тобой, как с мужчиной. Имеете возможность себе представить, что я почувствовал, услышав, как данный ветхий мошенник говорит другому те же самые льстивые слова, каковые сказал мне! Если бы я имел возможность, я бы убил его. А тем временем Сильвер продолжал сказать, не подозревая, что его подслушивают: - Так неизменно с джентльменами удачи ["джентльмены удачи" - прозвище пиратов]. Жизнь у них тяжелая, они рискуют попасть на виселицу, но едят и выпивают, как боевые петухи перед боем. Они уходят в плавание с сотнями бронзовых грошей, а возвращаются с сотнями фунтов. Добыча пропита, деньги растрачены - и опять в море в одних рубахах. Но я поступаю не так. Я вкладываю все свои деньги по частям в различные банки, но нигде не кладу через чур много, дабы не возбудить подозрения. Мне пятьдесят лет, увидь. Возвратившись из этого плавания, я буду жить, как живут самые настоящие джентльмены. Пора уже, говоришь? Ну что ж, я и до этого пожил хорошо. Ни при каких обстоятельствах ни в чем себе не отказывал. Мягко дремал и вкусно ел. Лишь в море приходилось время от времени туговато. А как я начал? Матросом, как ты. - А ведь прошлые ваши деньги сейчас пропадут, - сказал юный матрос. - Как вы покажетесь в Бристоле затем плавания? - А где, по-твоему, сейчас мои деньги? - задал вопрос Сильвер насмешливо. - В Бристоле, в банках и других местах, - ответил матрос. - Да, они были там, - сказал повар. - Они были там, в то время, когда мы подымали наш якорь. Но сейчас моя старая женщина уже взяла их оттуда. "Подзорная труба" реализована вместе с снятым в аренду участком, клиентурой и оснасткой, а старая женщина уехала и поджидает меня в условленном месте. Я бы сказал тебе, где это место, по причине того, что в полной мере доверяю тебе, да, опасаюсь, остальные обидятся, что я не сказал и им. - А старая женщина своей вы доверяете? - задал вопрос матрос. - Джентльмены удачи, - ответил повар, - редко доверяют друг другу. И верно делают. Но меня провести непросто. Кто попытается отпустить канат, дабы ветхий Джон брякнулся, недолго проживет на этом свете. Одни опасались Выпиваю, другие - Флинта. А меня опасался сам Флинт. Опасался меня и гордился мной. Команда у него была отчаянная. Сам сатана и тот не решился бы пуститься с нею в открытое море. Ты меня знаешь, я хвастать не стану, я добрый и радостный человек, но, в то время, когда я был квартирмейстером, ветхие пираты Флинта слушались меня, как овечки. Ого-го-го, какая дисциплина была на судне у ветхого Джона! - Скажу вам по совести, - согласился матрос, - до этого беседы, Джон, дело ваше было мне совсем не по вкусу. Но сейчас вот моя рука, я согласен. - Ты храбрый небольшой и весьма неглуп, - ответил Сильвер и с таким жаром пожал протянутую руку, что бочка моя закачалась. - Из тебя окажется таковой хороший джентльмен удачи, какого именно я еще ни при каких обстоятельствах не видал! Мало-помалу я начал понимать тот язык, на котором они говорили. "Джентльменами удачи" они именовали пиратов. Я был свидетелем последней главы в истории о том, как соблазняли честного матроса вступить в эту разбойничью шайку - возможно, последнего честного матроса на всем корабле. Но, я в тот же час же убедился, что данный матрос не единственный. Сильвер тихо свистнул, и к бочке подсел еще кто-то. - Дик уже наш, - сказал Сильвер. - Я знал, что он будет нашим, - услышал я голос второго боцмана, Израэля Хендса. - Он не из дураков, данный Дик. Некоторое время он без звучно жевал табак, позже сплюнул и обратился к Долговязому Джону: - Скажи, Окорок, долго мы будем вилять, как маркитантская лодка? Клянусь громом, мне до смерти надоел капитан! Достаточно ему мной руководить! Я желаю жить в капитанской каюте, мне необходимы ихние разносолы и вина. - Израэль, - сказал Сильвер, - твоя голова весьма недорого стоит, по причине того, что в ней ни при каких обстоятельствах не бывало мозгов. Но слушать ты можешь, уши у тебя долгие. Так слушай: ты будешь дремать так же, как и прежде в кубрике, ты будешь имеется неотёсанную пищу, ты будешь послушен, ты будешь учтив и ты не выпьешь ни капли вина до тех пор, покуда я не скажу тебе нужного слова. Во всем положись на меня, сынок. - Разве я отказываюсь? - проворчал второй боцман. - Я лишь задаю вопросы: в то время, когда? - В то время, когда? - закричал Сильвер. - Хорошо, я скажу тебе в то время, когда. Как возможно позднее - вот в то время, когда! Капитан Смоллетт, первостепенный моряк, для нашей же выгоды ведет наш корабль. У сквайра и доктора имеется карта, но разве я знаю, где они прячут ее! И ты также не знаешь. Так вот, пускай сквайр и врач отыщут сокровища и окажут помощь нам загрузить их на корабль. А тогда мы посмотрим. Если бы я верил в таком голландском отродье, как вы, я бы предоставил капитану Смоллетту довести нас назад до половины пути. - Мы и сами хорошие моряки! - возразил Дик. - Хорошие матросы, ты желаешь сказать, - исправил его Сильвер. - Мы можем ворочать рулем. Но кто вычислит курс? На это никто из вас не может, джентльмены. Была бы моя воля, я разрешил бы капитану Смоллетту довести нас на обратном пути хотя бы до пассата. Тогда знал бы, по крайней мере, что плывешь верно и что не нужно будет выдавать питьевую воду по ложечке в сутки. Но я знаю, что вы за народ. Придется расправиться с ними на острове, чуть лишь они перетащат сокровище сюда, на корабль. А весьма жаль! Но вам лишь бы поскорее добраться до выпивки. По правде сказать, у меня сердце болит, в то время, когда я пологаю, что нужно будет возвращаться с этими людьми, как вы. - Полегче, Долговязый! - крикнул Израэль. - Так как с тобой никто не спорит. - Разве мало я видел громадных судов, каковые погибли попусту? Разве мало я видел таких молодцов, которых повесили сушиться на солнышке? - вскрикнул Сильвер. - А из-за чего? А все вследствие того что торопились, торопились, торопились. Послушайте меня: я поплавал по морю и кое-чего повидал в своей жизни. Если бы вы умели руководить кораблем и бороться с ветрами, вы все в далеком прошлом катались бы в каретах. Но куда вам! Знаю я вашего брата. Налакаетесь рому - и на виселицу. - Всем известно, Джон, что ты вроде капеллана [капеллан - судовой священник], - возразил ему Израэль. - Но так как были другие, каковые не хуже тебя умели руководить кораблем. Они обожали позабавиться. Но они не строили из себя командиров и сами кутили и другим не мешали. - Да, - сказал Сильвер. - А где они сейчас? Таковой был Выпиваю - и погиб в нищете. И Флинт был таковой - и погиб от рома в Саванне. Да, это были приятные люди, радостные. Лишь где они сейчас, вот вопрос! - Что мы сделаем с ними, - задал вопрос Дик, - в то время, когда они попадут к нам в руки? - Вот данный человек мне по вкусу! - с восторгом вскрикнул повар. - Не о мелочах говорит, а о деле. Что же, по-твоему, с ними сделать? Высадить их на какой-нибудь пустынный берег? Так поступил бы Ингленд. Либо зарезать их всех, как свиней? Так поступил бы Флинт либо Билли Бонс. - Да, у Билли была такая манера, - сказал Израэль. - "Мертвые не кусаются", говаривал он. Сейчас он сам мертв и может проверить свою поговорку на опыте. Да, Билли был мастер на эти дела. - Правильно, - сказал Сильвер. - Билли был в этих делах молодец. Спуску не давал никому. Но я человек добрый, я джентльмен; но я вижу, что дело важное. Долг в первую очередь, парни. И я голосую - убить. Я вовсе не хочу, дабы ко мне, в то время, когда я стану членом парламента и буду разъезжать в золоченой карете, ввалился, как линия к монаху, один из этих тонконогих стрекулистов. Нужно ожидать, пока плод созреет. Но в то время, когда он созреет, его нужно сорвать! - Джон, - вскрикнул боцман, - ты герой! - В этом ты убедишься на деле, Израэль, - сказал Сильвер. - Я требую лишь одного: уступите мне сквайра Трелони. Я желаю собственными руками отрубить его телячью голову. Дик, - прибавил он внезапно, - будь хорош, прыгни в бочку и достань мне, пожалуйста, яблоко - у меня вроде как бы горло пересохло. Имеете возможность себе представить мой кошмар! Я бы выскочил и ринулся бежать, если бы у меня хватило сил, но сердце мое и ноги и руки сходу отказались мне помогать. Дик уже поднялся было на ноги, как внезапно его остановил голос Хендса: - И что тебе за охота сосать эту гниль, Джон! Дай-ка нам лучше рому. - Дик, - сказал Сильвер, - я доверяю тебе. Там у меня припрятан бочонок. Вот тебе ключ. Нацеди чашку и принеси. Не обращая внимания на целый мой ужас, я все же в ту минуту поразмыслил: "Так вот откуда господин Эрроу доставал ром, погубивший его!" Когда Дик отошел, Израэль начал шептать что-то повару на ухо. Я расслышал всего два-три слова, но и этого хватало. - Никто из остальных не соглашается, - тихо сказал Израэль. Значит, на корабле оставались еще верные люди! В то время, когда Дик возвратился, все трое по очереди взяли кувшин и выпили - один "за счастье", другой "за старика флинта", а Сильвер кроме того пропел: За ветер добычи, за ветер удачи! Чтоб зажили мы веселей и богаче! В бочке стало светло. Посмотрев вверх, я заметил, что встал месяц, посеребрив крюйс-марс [наблюдательная площадка на бизань-мачте (кормовой мачте корабля)] и вздувшийся фок-зейл [нижний прямой парус фок-мачты (первой мачты корабля)]. И в то же мгновение с вахты раздался голос: - Земля!

    12. ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Палуба загремела от топота. Я слышал, как люди выбегали из кают и кубрика. Выскочив из бочки, я проскользнул за фок-зейл, развернул к корме, вышел на открытую палубу и вместе с Хантером и врачом Ливси побежал на наветренную скулу [скула - место наиболее крутого изгиба борта, переходящего в носовую либо бортовую часть]. Тут собралась вся команда. Туман с возникновением луны сходу рассеялся. Далеко на юго-западе мы заметили два низких бугра на расстоянии приблизительно двух миль один от другого, а за ними третий, повыше, еще окутанный серым туманом. Все три были верной конической формы. Я наблюдал на них, как через сон, - я опоздал еще опомниться от недавнего кошмара. После этого я услышал голос капитана Смоллетта, отдававшего приказания. "Испаньола" стала пара круче к ветру, курс ее проходил восточнее острова. - Парни, - сказал капитан, в то время, когда все его приказания были выполнены, - видел ли кто-нибудь из вас эту землю раньше? - Я видел, господин, - сказал Сильвер. - Мы брали тут питьевую воду, в то время, когда я являлся поваром на торговом судне. - Думается, стать на рейд эргономичнее всего с юга, за этим мелким островком? - задал вопрос капитан. - Да, господин. Это островок называется Остров Скелета. Раньше тут постоянно останавливались пираты, и один матрос с нашего корабля знал все названия, каковые даны пиратами местным местам. Вот та гора, на севере, зовется Фок-мачтой. С севера на юг тут три горы: Фок-мачта, Грот-мачта и Бизань-мачта, господин. Но Грот-мачту - ту высокую гору, которая покрыта туманом, - чаще именуют Подзорной Трубой, по причине того, что пираты устраивали там наблюдательный пост, в то время, когда стояли тут на якоре и чинили свои суда. Они тут в большинстве случаев чинили суда, прошу извинения, господин. - У меня имеется карта, - сказал капитан Смоллетт. - Посмотрите, тот ли это остров? Глаза Долговязого Джона засверкали огнем, в то время, когда карта попала ему в руки. Но сразу же разочарование затуманило их. Это была не та карта, которую мы нашли в в сундуке Билли Бонса, это была ее правильная копия - с названиями, с обозначениями холмов и глубин, но без трех красных крестиков и рукописных заметок. Но, не обращая внимания на свою досаду, Сильвер сдержался и не выдал себя. - Да, господин, - сказал он, - данный самый. Он отлично нарисован. Весьма интересно бы определить, кто имел возможность нарисовать эту карту. Пираты - народ неученый. А вот и стоянка капитана Кидда - так именовал ее и мой товарищ матрос. Тут сильное течение к югу. Позже у западного берега оно заворачивает к северу. Вы верно сделали, господин, - продолжал он, - что пошли в крутой бейдевинд [курс корабля, в то время, когда угол между ветром и носом корабля меньше 90^]. Если вы желаете войти в бухту и кренговать корабль [положить его на бок для починки боков и киля], лучшего места для стоянки вам тут не отыскать. - Благодарю, - сказал капитан Смоллетт. - В то время, когда мне нужна будет помощь, я снова обращусь к вам. Имеете возможность идти. Я был поражен тем, как хладнокровно Джон нашёл свое знакомство с островом. Согласиться, я испугался, в то время, когда заметил, что он подходит ко мне. Само собой разумеется, он не знал, что я сидел в бочке и все слышал. И все же он внушал мне таковой кошмар своей жестокостью, двуличностью, своей огромной властью над корабельной командой, что я чуть не содрогнулся, в то время, когда он положил руку мне на плечо. - Недурное место данный остров, - сказал он. - Недурное место для мальчишки. Ты будешь купаться, ты будешь лазить на деревья, ты будешь охотиться за дикими козами. И сам, как будто бы коза, будешь скакать по горам. Право, глядя на данный остров, я и сам становлюсь молодым и забываю про свою деревянную ногу. Хорошо быть мальчишкой и иметь на ногах десять пальцев! Если ты захочешь пойти и познакомиться с островом, скажи ветхому Джону, и он приготовит тебе закуску на дорогу. И, хлопнув меня дружески по плечу, он заковылял прочь. Капитан Смоллетт, сквайр и врач Ливси говорили о чем-то на шканцах [шканцы - пространство между грот-мачтой и бизань-мачтой]. Я желал как возможно скорее передать им все, что мне удалось определить. Но я опасался на виду у всех прервать их беседу. Я бродил около, изобретая методы заговорить, как внезапно врач Ливси подозвал меня к себе. Он забыл внизу свою трубку и желал отправить меня за нею, поскольку долго обходиться без курения не имел возможности. Подойдя к нему так близко, что никто не имел возможности меня подслушать, я тихо сказал: - Врач, мне необходимо с вами поболтать. Пускай капитан и сквайр спустятся в каюту, а позже под каким-нибудь предлогом вы позовете меня. Я скажу вам страшные новости. Врач легко изменился в лице, но на данный момент же овладел собой. - Благодарю, Джим, это все, что я желал определить, - сказал он, делая вид, словно бы только что задавал мне какой-то вопрос. Позже повернулся к сквайру и капитану. Они продолжали говорить совсем нормально, не повышая голоса, никто из них кроме того не свистнул, но я осознал, что врач Ливси передал им мою просьбу. После этого капитан приказал Джобу Эндерсону привести к всей команде на палубу. - Парни, - сказал капитан Смоллетт, обращаясь к матросам, - я желаю поболтать с вами. Вы видите перед собой землю. Эта земля - тот остров, к которому мы плыли. Все мы знаем, какой щедрый человек господин Трелони. Он задал вопрос меня, хорошо ли работала команда на протяжении пути. И я ответил, что любой матрос усердно выполнял свой долг и что мне ни при каких обстоятельствах не приходилось хотеть, дабы вы работали лучше. Господин Трелони, я и врач - мы идем в каюту выпить за ваше здоровье и за вашу успех, а вам тут дадут грогу, дабы вы имели возможность выпить за наше здоровье и за нашу успех. Если вы желаете узнать мое вывод, я скажу, что сквайр, угощая нас, поступает весьма любезно. Предлагаю крикнуть в его честь "ура". Ничего не было необычного в том, что все закричали "ура". Но раздалось оно так сердечно и дружно, что, соглашусь, я чуть имел возможность в ту минуту поверить, что эти самые люди планируют всех нас убить. - Ура капитану Смоллетту! - завопил Долговязый Джон, в то время, когда первое "ура" смолкло. И на данный раз "ура" было дружно подхвачено всеми. В то время, когда общее веселье было в полном разгаре, три джентльмена спустились в каюту. Мало погодя они отправили за Джимом Хокинсом. В то время, когда я вошел, они сидели около стола. Перед ними стояла бутылка испанского вина и тарелка с изюмом. Врач курил, держа свой парик на коленях, а это, как я знал, означало, что он весьма нервничает. Кормовой иллюминатор был открыт, по причине того, что ночь была теплая. Полоса лунного света лежала сзади корабля. - Ну, Хокинс, - сказал сквайр, - ты желал нам что-то сказать. Скажи. Я коротко передал им все, что слышал, сидя в бочке. Они не перебивали меня, пока я не кончил; они не двигались, они не отрывали глаз от моего лица. - Джим, - сказал врач Ливси, - садись. Они усадили меня за стол, дали мне стакан вина, насыпали мне в ладонь изюму, и все трое по очереди с поклоном выпили за мое здоровье, за мое счастье и за мою храбрость. - Да, капитан, - сказал сквайр, - вы были правы, а я был не прав. Признаю себя ослом и ожидаю ваших распоряжений. - Я такой же осел, господин, - возразил капитан. - В первоначальный раз я вижу команду, которая планирует бунтовать, а ведет себя послушно и приблизительно. С другой командой я в далеком прошлом обо всем додумался бы и принял меры безопастности. Но эта перехитрила меня. - Капитан, - сказал врач, - перехитрил Вас Джон Сильвер. Он превосходный человек. - Он был бы еще превосходнее, если бы болтался на рее [рея - поперечный брус на мачте, к которому прикрепляют паруса], - возразил капитан. - Но все эти беседы сейчас ни к чему. Из всего сказанного я сделал кое-какие заключения и, в случае если господин Трелони разрешит, изложу их вам. - Вы тут капитан, господин, распоряжайтесь! - величаво сказал господин Трелони. - Во-первых, - заявил господин Смоллетт, - мы должны продолжать все, что начали, по причине того, что отступление нам отрезано. В случае если я заикнусь о возвращении, они взбунтуются сию же минуту. Во-вторых, у нас еще имеется время - по крайней мере, , пока мы найдём сокровища. В-третьих, среди команды остались еще верные люди. Непременно, а нам нужно будет вступить с данной шайкой в бой. Я предлагаю не подавать виду, что мы знаем об их планах, а напасть на них первыми, неожиданно, в то время, когда они меньше всего будут этого ожидать. Мне думается, мы можем положиться на ваших слуг, господин Трелони? - Как на меня самого, - заявил сквайр. - Их трое, - сказал капитан. - Да мы трое, да Хокинс - вот уже семь человек. А на кого возможно рассчитывать из команды? - Возможно, на тех, кого Трелони нанял сам, без помощи Сильвера, - сказал врач. - Нет, - возразил Трелони. - Я и Хендса нанял сам, а в это же время. - Я также считал, что Хендсу возможно доверять, - согласился капитан. - И лишь поразмыслить, что все они англичане! - вскрикнул сквайр. - Право, господин, мне хочется взорвать целый корабль на воздушное пространство! - Итак, джентльмены, - продолжал капитан, - вот все, что я могу предложить. Мы должны быть настороже, выжидая эргономичного случая. Согласен, что это не через чур легко. Приятнее было бы напасть на них в тот же час же. Но мы не можем ничего предпринять, пока не определим, кто из команды нам верен. Выполнять осторожность и ожидать - вот все, что я могу предложить. - Больше всего пользы в настоящее время может принести нам Джим, - сказал врач. - Матросы его не стесняются, а Джим - наблюдательный мальчик. - Хокинс, я в полной мере на тебя надеюсь, - прибавил сквайр. Согласиться, я весьма опасался, что не оправдаю их доверия. Но события сложились так, что мне вправду пришлось спасти им жизнь. Из двадцати шести человек мы пока имели возможность положиться лишь на семерых. И один их этих семерых был я, мальчик. В случае если считать лишь взрослых, нас было шестеро против девятнадцати.

    * ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА СУШЕ *

    13. КАК НАЧАЛИСЬ МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА СУШЕ

В то время, когда утром я вышел на палубу, остров показался мне совсем другим, чем день назад. Не смотря на то, что ветер утих, мы все же существенно продвинулись за ночь вперед и сейчас стояли в штиле, в полумиле от низкого восточного берега. Солидную часть острова покрывали чёрные леса. Однообразный серый цвет прерывался кое-где в ложбинах желтизной песчаного берега и зеленью каких-то высоких деревьев, похожих на сосны. Эти деревья росли то поодиночке, то купами и поднимались над уровнем леса, но неспециализированный вид острова был все же весьма однообразен и мрачен. На вершине каждого бугра торчали острые голые скалы. Эти бугры удивляли меня необычной формой своих очертаний. Подзорная Труба была на триста либо четыреста футов выше остальных и казалась самой необычной: отвесные склоны и срезанная плоская вершина, как пьедестал для статуи. Океан так очень сильно качал "Испаньолу", что вода хлестала в шпигаты [отверстия в борту на уровне палубы для удаления воды]. Ростры [деревянный настил на палубе для шлюпок и снастей] бились о блоки [деревянные бревна, поддерживающие ростры]. Руль хлопался о корму то справа, то слева, и целый корабль прыгал, стонал и трещал, как игрушечный. Я вцепился рукой в бакштаг [натянутый канат, поддерживающий мачту с кормовой стороны] и почувствовал, что меня мутит. Все закружилось у меня перед глазами. Я уже успел привыкнуть к морю, в то время, когда корабль бежал по волнам, но сейчас он стоял на якоре и одновременно с этим вертелся в воде, как бутылка; от этого мне становилось дурно, особенно по утрам, на пустой желудок. Не знаю, что на меня повлияло - качка ли либо эти серые, печальные леса, эти дикие, голые камни, данный грохот прибоя, бьющего в крутые берега, - но, не смотря на то, что солнце сияло горячо и ярко, не смотря на то, что морские птицы кишели около и с криками ловили в море рыбу, не смотря на то, что каждый, естественно, был бы рад, заметив землю по окончании для того чтобы продолжительного нахождения в открытом море, тоска охватила мое сердце. И с первого взора я возненавидел Остров Сокровищ. В это утро нам предстояла трудная работа. Так как ветра не было, нам пришлось спустить шлюпки, проверповать [верповать - передвигать корабль посредством малого якоря - верпа; его перевозят на шлюпках, а позже подтягивают к нему корабль] шхуну три либо четыре мили, обогнуть мыс и ввести ее в узкий пролив за Островом Скелета. Я уселся в одну из шлюпок, не смотря на то, что мне в ней было нечего делать. Солнце жгло нестерпимо, и матросы все время ворчали, проклиная свою тяжёлую работу. Нашей шлюпкой руководил Эндерсон. Вместо того дабы сдерживать остальных, он сам ворчал и ругался громче всех. - Ну да хорошо, - сказал он и выругался, - скоро всему этому будет конец. "Плохой показатель", - решил я. До сих пор люди работали усердно и с радостью. Но одного вида острова выяснилось достаточно, дабы дисциплина ослабла. Долговязый Джон стоял, не отходя, около рулевого и помогал ему вести корабль. Он знал пролив, как собственную ладонь, и нисколько не смущался тем, что при промерах везде появилось глубже, чем было обозначено на карте. - Данный узкий проход прорыт океанским отливом, - сказал он. - Отлив углубляет его каждый раз, как лопата. Мы остановились в том самом месте, где на карте был нарисован якорь. Треть мили отделяла нас от главного острова и треть мили - от Острова Скелета. Дно было чистое, песчаное. Загрохотал, падая, наш якорь, и целые облака птиц, кружась и крича, встали из леса. Но через минуту они опять скрылись в ветвях, и все смолкло. Пролив был превосходно закрыт со всех сторон. Он терялся среди густых лесов. Леса начинались у самой линии пролива. Берега были плоские. А далеко амфитеатром поднимались бугры. Две болотистые речонки впадали в пролив, казавшийся негромким прудом. Растительность около этих речонок поражала какой-то ядовитой яркостью. С корабля не было видно ни постройки, ни частокола - деревья заслоняли их совсем, и если бы не карта, мы имели возможность бы поразмыслить, что мы - первые люди, посетившие данный остров, с того времени как он встал из глубин океана. Воздушное пространство был неподвижен. Только один звук нарушал тишину - отдаленный шум прибоя, разбивавшегося о скалы в другом конце острова. Необычный, затхлый запах поднимался около корабля - запах прелых листьев и гниющих стволов. Я увидел, что врач все нюхает и морщится, как будто бы ему попалось тухлое яйцо. - Не знаю, имеется ли тут сокровище, - сказал он, - но клянусь своим париком, что лихорадка тут имеется. Поведение команды, тревожившее меня на шлюпке, стало угрожающим, в то время, когда мы воротились на корабль. Матросы разгуливали по палубе и о чем-то переговаривались. Приказания, кроме того самые пустячные, они выслушивали угрюмо и выполняли очень нехотя. Мирных матросов также охватила зараза недовольства, и некому было призвать их к порядку. Назревал бунт, и эта опасность нависла над нашими головами, как грозовая туча. Не только мы, жители каюты, увидели опасность. Долговязый Джон приложив все возможные усилия старался поддержать порядок, переходя от кучки к кучке, то убеждая, то подавая пример. Он из кожи лез, стараясь быть услужливым и любезным. Он улыбался каждому. В случае если отдавалось какое-нибудь приказание, Джон первый кидался на своей деревяшке выполнять его, радостно крича: - Имеется, господин, имеется! А в то время, когда нечего было делать, он пел песни, одну за другой, дабы не так была заметна угрюмость остальных. Из всего, что происходило в данный ужасный сутки, самым ужасным казалось нам поведение Долговязого Джона. Мы собрались в каюте на совет. - Господин, - сказал капитан, - в случае если я дам хоть одно приказание, целый корабль бросится на нас. Вы видите, господин, что творится. Мне грубят на каждом шагу. В случае если я отвечу на грубость, нас порвут в клочки. В случае если я не отвечу на грубость, Сильвер может подметить, что тут что-то неладно, и игра будет проиграна. А ведь сейчас мы можем надеяться лишь на одного человека. - На кого? - задал вопрос сквайр. - На Сильвера, господин, - ответил капитан. - Он не меньше нас с вами желает уладить дело. Это у них каприз, и, в случае если ему позволить, он уговорит их не бунтовать раньше времени. Я предлагаю дать ему возможность уговорить их как направляться. Отпустим матросов на берег погулять. Если они поедут дружно, что же. мы захватим корабль. В случае если никто из них не поедет, мы запремся в каюте и будем защищаться. В случае если же поедут только кое-какие, то, поверьте мне, Сильвер доставит их обратно на корабль послушными, как овечки. Так и решили. Надежным людям мы роздали заряженные пистолеты. Хантера, Джойса и Редрута мы посвятили в наши замыслы. Определив обо всем, они не весьма удивились и отнеслись к нашему сообщению значительно спокойнее, чем мы ожидали. После этого капитан вышел на палубу и обратился к команде. - Парни! - сказал он. - Сейчас здорово пришлось поработать, и все мы плохо устали. Прогулка на берег никому не повредит. Шлюпки спущены. Кто желает, пускай отправляется в них на берег. За полчаса до захода солнца я выстрелю из пушки. Возможно, эти дураки вообразили, что отыщут сокровища, когда высадятся на берег. Вся их угрюмость разом провалилась сквозь землю. Они так звучно закричали "ура", что эхо проснулось в далеких буграх и вспугнутые птицы опять закружили над стоянкой. Капитан поступил весьма разумно: он сходу ушел, предоставив Сильверу распоряжаться отъездом. Да и как же в противном случае было ему поступить? Так как останься он на палубе, он не имел возможности бы притвориться ничего не понимающим. Все было ясно, как сутки. Капитаном был Сильвер, и у него была громадная команда мятежников. А мирные матросы - скоро обнаружилось, что были на корабле и такие, - оказались сущими глупцами. Быть может, но, что и они все до одного были восстановлены против нас вожаками, но через чур на большом растоянии заходить им не хотелось. Одно дело - непослушание, воркотня и лентяйничанье, а другое - захват корабля и убийство ни в чем не повинных людей. По окончании продолжительных споров команда разделилась так: шестеро остались на корабле, а остальные тринадцать, а также и Сильвер, начали рассаживаться в шлюпках. Вот тут-то и решился я внезапно на первый из отчаянных поступков, каковые потом спасли нас от смерти. Я рассуждал так: мы не можем захватить корабль, раз Сильвер оставил на борту шестерых своих разбойников. Иначе, раз их осталось всего шестеро, значит, на корабле я на данный момент не нужен. И я решил отправиться на берег. В один миг я перелез через борт и спустился в носовой люк ближайшей шлюпки, которая в ту же секунду отчалила. Никто не обратил на меня внимания, и лишь передний гребец сказал: - Это ты, Джим? Держи голову пониже. Но Сильвер, сидевший в другой шлюпке, пристально всмотрелся в нашу и окликнул меня, дабы убедиться, что это вправду я. И тогда я пожалел, что поехал. Шлюпки помчались к берегу наперегонки. Но та шлюпка, в которой сидел я, отчалила первой. Она оказалась более легкой, гребцы в ней подобрались самые лучшие, и мы сходу опередили другую шлюпку. Чуть нас нашей шлюпки коснулся берега, я ухватился за ветку, выскочил и бросился в чащу. Сильвер и его товарищи остались ярдов на сто сзади. - Джим, Джим! - кричал он. Но, ясно, я не обратил на его крик никакого внимания. Изо всех сил, подпрыгивая, разламывая кусты, ныряя в траве, я бежал все вперед и вперед, пока не выбился из сил.

    14. ПЕРВЫЙ УДАР

Довольный, что удрал от Долговязого Джона, я развеселился и стал с любопытством рассматривать незнакомую местность. Сперва я попал в болото, заросшее ивами, тростником и какими-то деревьями малоизвестной мне породы. После этого вышел на опушку открытой песчаной равнины, около мили длиной, где росли редкие сосны и какие-то скрюченные, кривые деревья, похожие на дубы, но со яркой листвой, как у ивы. Далеко была видна двуглавая гора; обе необычные скалистые вершины ярко сияли на солнце. В первый раз я испытал радость исследователя неизвестных государств. Остров был необитаем. Люди, приехавшие совместно со мной, остались на большом растоянии сзади, и я никого не имел возможности встретить, не считая диких животных и птиц. Я с опаской пробирался среди деревьев. Везде мне попадались какие-то неизвестные растения и цветы. То тут, то там я натыкался на змей. Одна из них сидела в расщелине камня. Она подняла голову и зашипела на меня, зашипела, как вертящаяся юла. А я и представления не имел, что это известная гремучая змея, укус которой смертелен. Наконец я вошел в чащу деревьев, похожих на дубы. Потом я выяснил, что их именуют вечнозелеными дубами. Они росли на песке, низкие, как будто бы кусты терновника. Узловаты ветви их были причудливо изогнуты, листва густо переплетена, как соломенная крыша. Заросли их, становясь все выше и гуще, спускались с песчаного откоса к широкому, поросшему тростником болоту, через которое протекала одна из впадающих в пролив речек. Пар поднимался над болотом, и очертания Подзорной Трубы дрожали в знойном тумане. Внезапно зашуршал камыш. С кряканьем взлетела дикая утка, за нею другая, и скоро над болотом повисла огромная туча птиц, с криком круживших в воздухе. Я сходу додумался, что кто-нибудь из наших моряков идет по болоту, и не совершил ошибку. Скоро я услышал отдаленный голос, который, приближаясь, становился все громче. Я страшно испугался, юркнул в ближайшую чащу вечнозеленых дубов и притаился, как мышь. Другой голос ответил. После этого опять заговорил первый голос, и я определил его - это был голос Сильвера. Он сказал о чем-то не умолкая. Его спутник отвечал ему редко. Если судить по голосам, они говорили горячо, практически злобно, но слов разобрать я не имел возможности. Наконец они замолчали и, возможно, присели, по причине того, что птицы неспешно успокоились и опустились в болото. И я почувствовал, что уклоняюсь от своих обязанностей. В случае если уж я так глуп, что поехал на берег с пиратами, я должен, по крайней мере, подслушать, о чем они совещаются. Мой долг велит мне подкрасться к ним как возможно ближе и спрятаться в густой листве кривого, узловатого кустарника. Я имел возможность с точностью выяснить то место, где сидят оба моряка, и по голосам и по волнению нескольких птиц, все еще круживших над их головами. Медлительно, но настойчиво полз я на четвереньках вперед. Наконец, подняв голову и глянув в просвет между страницами, я заметил на зеленой лужайке около болота, под деревьями, Джона Сильвера и еще одного моряка. Они стояли друг против друга и говорили. Их обоих жгло солнце. Сильвер бросил свою шляпу на землю, и его громадное, пухлое, белесое, покрытое блестящим позже лицо было обращено к собеседнику чуть ли не с мольбой. - Друг, - сказал он, - ты для меня чистое золото. Неужто ты думаешь, я стал бы хлопотать о тебе, если бы не обожал тебя всем своим сердцем? Все уже сделано, ты ничего не поменяешь. Я желаю спасти твою шею - вот лишь из-за чего я с тобой. Если бы наши матросы определили, о чем я с тобой говорю. Том, поразмысли, что бы они со мной сделали! - Сильвер. - отвечал моряк, и я увидел, что лицо у него стало красным, а охрипший, каркающий голос дрожит, как натянутый канат, - Сильвер, ты уже не юный человек и как словно бы имеешь совесть. По крайней мере, тебя никто не считает мошенником. У тебя имеется деньги. большое количество денег. больше, чем у других моряков. И к тому же ты не трус. Так растолкуй мне, пожалуйста, из-за чего ты связываешься с этими гнусными крысами? Нет, ты не можешь быть с ними заодно. Я скорее разрешу отсечь себе руку. но долгу своему не поменяю. Неожиданный шум прервал его. Наконец-то я отыскал одного честного моряка! И одновременно с этим до меня донеслась весть о другом честном моряке. Далеко за болотом раздался гневный, пронзительный крик, позже второй и после этого душераздирающий крик. Эхо в горах Подзорной Трубы повторило его пара раз. Вся армия болотных птиц опять взвилась в вышину и заслонила небо. Долго еще данный предсмертный крик раздавался в моих ушах, не смотря на то, что кругом снова воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь хлопаньем крыльев опускающейся своры птиц и отдаленным грохотом прибоя. Том содрогнулся, как пришпоренная лошадь. Но Сильвер кроме того бровью не пошевелил. Он стоял, опираясь на костыль, и смотрел на своего собеседника, как змея, готовая ужалить. - Джон! - сказал моряк, протягивая к нему руку. - Руки прочь! - закричал Сильвер, отскочив на ход с быстротой и ловкостью акробата. - Хорошо, Джон Сильвер, я уберу руки прочь, - сказал моряк. - Но, право, лишь нечистая совесть заставляет тебя опасаться меня. Умоляю тебя, растолкуй мне, что там произошло! - Что произошло? - переспросил его Сильвер. Он улыбнулся, но не так обширно, как неизменно, и глаза его на огромном лице стали маленькими, как острия иголок, и засверкали, как стеклышки. - Что произошло? По-моему, это Алан. Несчастный Том бросился к нему. - Алан! - вскрикнул он. - Мир его праху! Он погиб, как настоящий моряк. А ты, Джон Сильвер. Мы долго были с тобой товарищами, но сейчас уж этому не быть! Пускай я погибну, как собака, ноя своего долга не нарушу. Так как это вы убили Алана, а? Так убейте и меня, в случае если имеете возможность! Но знай, что я вас не опасаюсь! С этими словами отважный моряк повернулся к повару спиной и зашагал к берегу. Но ему не удалось уйти на большом растоянии: Джон вскрикнул, схватился за ветку дерева, выхватил свой костыль из-под мышки и метнул вслед тому, как копье. Костыль, разрешённый войти с немыслимой силой, свистя, пролетел в воздухе и ударил Тома острым наконечником в спину между лопатками. Бедняга Том взмахнул руками и упал. Не знаю, очень сильно ли он был ранен. Если судить по звуку, у него был разбит позвоночник. Сильвер не разрешил ему опомниться. Без палки, на одной ноге, он вспрыгнул на него с ловкостью мартышки и два раза всадил свой нож по самую рукоятку в его беспомощное тело. Сидя в кустах, я слышал, как не легко дышал убийца, нанося удары. Ни при каких обстоятельствах прежде я не терял сознания и не знал, что это такое. Но тут всю землю поплыл около меня, как в тумане. И Сильвер, и птицы, и вершина Подзорной Трубы - все вертелось, кружилось, качалось. Уши мои наполнились звоном разнообразных колоколов и какими-то дальними голосами. В то время, когда я пришел в себя, костыль был уже у подлеца под мышкой, а шляпа на голове. Перед ним без движений лежал Том. Но убийца кроме того не смотрел на него. Он чистил свой окровавленный нож пучком травы. Кругом все было так же, как и прежде. Солнце беспощадно жгло и болото, над которым клубился туман, и высокую вершину горы. И не верилось, что минуту назад у меня на глазах был убит человек. Джон вложил руку в карман, достал свисток и пара раз свистнул. Свист разнесся на большом растоянии в знойном воздухе. Я, само собой разумеется, не знал значения этого сигнала, но все мои страхи разом проснулись. Сюда придут люди. Меня увидят. Они уже убили двоих честных моряков, отчего же по окончании Тома и Алана не стать жертвой и мне? Стараясь не шуметь, я вылез на четвереньках из кустарника и помчался в лес. Удирая, я слышал, как ветхий пират перекликался со своими товарищами. От их голосов у меня точно выросли крылья. Чаща осталась сзади. Я бежал так быстро, как не бегал еще ни при каких обстоятельствах. Я несся, не разбирая дороги, только бы подальше уйти от убийц. С каждым шагом ужас мой все усиливался и превратился наконец в сумасшедший кошмар. Положение мое было отчаянное. Разве я осмелюсь, в то время, когда выпалит пушка, сесть в шлюпку вместе с этими разбойниками, забрызганными людской кровью? Разве любой из них не свернет мне шею, когда заметит меня? Уже самое мое отсутствие - разве оно не доказало им, что я их опасаюсь и, значит, обо всем догадываюсь? "Все кончено, - думал я. - Прощай, "Испаньола"! Прощайте, сквайр, врач, капитан! Я погибну или от голода, или от бандитского ножа". Я спешил, не зная куда, и оказался у подножия низкой горы с двуглавой вершиной. В данной части острова вечнозеленые дубы росли не так густо и похожи были своими размерами не на кусты, а на обычные лесные деревья. Иногда между ними возвышались одинокие сосны высотой в пятьдесят - семьдесят футов. Воздушное пространство тут был свежий и чистый, совсем не таковой, как внизу, у болота. Но тут меня подстерегала другая опасность, и сердце мое опять замерло от кошмара.



    15. ОСТРОВИТЯНИН

С обрывистого каменистого склона посыпался гравий и покатился вниз, шурша и подскакивая между деревьями. Я невольно взглянул вверх и заметил необычное существо, быстро прыгнувшее за ствол сосны. Что это? Медведь? Человек? Мартышка? Я успел подметить лишь что-то чёрное и косматое и в кошмаре остановился. Итак, оба пути отрезаны. Сзади меня стерегут убийцы, впереди - это неизвестное чудовище. И сразу же я предпочел известную опасность малоизвестной. Кроме того Сильвер казался мне не таким ужасным, как это лесное отродье. Я повернулся и, поминутно оглядываясь, побежал в сторону шлюпок. Чудовище, сделав большой крюк, обогнало меня и выяснилось впереди. Я был весьма утомлен. Но кроме того если бы я не ощущал усталости, я все равно не имел возможности бы состязаться в быстроте с таким проворным врагом. Необычное существо перебегало от ствола к стволу со скоростью оленя. Оно двигалось на двух ногах, по-человечески, не смотря на то, что весьма низко пригибалось к земле, чуть ли не складываясь в два раза. Да, то был человек, в этом я больше не имел возможности сомневаться. Я отыскал в памяти все, что слыхал о людоедах, и планировал уже позвать на помощь. Но идея о том, что предо мною находится человек, хотя бы и дикий, пара приободрила меня. И ужас мой перед Сильвером сходу ожил. Я остановился, размышляя, как бы ускользнуть от врага. Позже отыскал в памяти, что у меня имеется пистолет. Когда я убедился, что я не беспомощен, ко мне возвратилось мужество, и я решительно двинулся навстречу островитянину. Он снова спрятался, на данный раз за деревом. Увидев, что я направляюсь к нему, он вышел из засады и сделал было ход мне навстречу. Позже в нерешительности потоптался на месте, попятился и внезапно, к величайшему моему удивлению и смущению, упал на колени и с мольбой протянул ко мне руки. Я опять остановился. - Кто вы таковой? - задал вопрос я. - Бен Ганн, - ответил он; голос у него был хриплый, как скрип заржавленного замка. - Я несчастный Бен Ганн. Три года я не говорил ни с одним человеком. Это был такой же белый человек, как и я, и черты его лица были, пожалуй, приятны. Лишь кожа так очень сильно загорела на солнце, что кроме того губы у него были тёмные. Яркие глаза с поразительной резкостью выделялись на чёрном лице. Из всех нищих, которых я видел на своем веку, данный был самый оборванный. Одежда его складывалась из лохмотьев ветхого паруса и матросской рубахи. Один лоскут скреплялся с другим или бронзовой пуговицей, или прутиком, или просмоленной паклей. Единственной неизодранной вещью из всего его костюма был кожаный пояс с бронзовой пряжкой. - Три года! - вскрикнул я. - Вы потерпели крушение? - Нет, друг, - сказал он. - Меня бросили тут на острове. Я слышал об этом страшном наказании пиратов: виновного высаживали на какой-нибудь отдаленный и пустынный остров и оставляли там одного, с маленьким числом пороха и пуль. - Кинут на этом острове три года назад, - продолжал он. - С того времени питаюсь козлятиной, ягодами, устрицами. Человек способен жить везде, куда бы его ни закинуло. Но если бы ты знал, мой милейший, как стосковалось мое сердце по настоящей человечьей еде! Нет ли у тебя с собой кусочка сыру. Нет? Ну вот, а я большое количество продолжительных ночей вижу во сне сыр на ломтике хлеба. Просыпаюсь, а сыра нет. - В случае если мне удастся возвратиться к себе на корабль, - сказал я, - вы получите вот этакую голову сыра. Он щупал мою куртку, гладил мои руки, рассматривал мои сапоги и, замолкая, по-детски радовался, что видит перед собой человека. Услышав мой ответ, он посмотрел на меня с каким-то лукавством. - В случае если тебе удастся возвратиться к себе на корабль? - повторил он мои слова. - А кто же может тебе помешать? - Уж само собой разумеется, не вы, - ответил я. - Само собой разумеется, не я! - вскрикнул он. - А как тебя кличут, друг? - Джим, - сказал я. - Джим, Джим. - повторял он с удовольствием. - Да, Джим, я вел такую жизнь, что мне стыдно кроме того говорить. Поверил бы ты, глядя на меня, что моя мать была весьма хорошая, благочестивая дама? - Поверить трудновато, - дал согласие я. - Она была на уникальность хорошая дама, - сказал он. - Я рос вежливым, вежливым мальчиком и умел так быстро повторять наизусть катехизис, что запрещено было отличить одно слово от другого. И вот что из меня вышло, Джим. А все оттого, что я смолоду ходил на кладбище играться в орлянку! Ей-всевышнему, начал с орлянки и покатился. Мать сказала, что я не хорошо кончу, и ее предсказание сбылось. Я большое количество размышлял тут в одиночестве и раскаялся. Сейчас уже не соблазнишь меня выпивкой. Само собой разумеется, от выпивки я не откажусь и по сей день, но самую малость, не больше наперстка, на счастье. Я дал себе слово исправиться и сейчас уже не собьюсь, вот заметишь! А основное, Джим. - он посмотрел назад и понизил голос до шепота, - так как я сделался сейчас богачом. Тут я совсем убедился, что несчастный сошел с ума в одиночестве. Возможно, эта идея отразилась на моем лице, по причине того, что он повторил с жаром: - Богачом! Богачом! Слушай, Джим, я сделаю из тебя человека! Ах, Джим, ты будешь благословлять судьбу, что первый отыскал меня. - Внезапно лицо его потемнело, он сжал мою руку и угрожающе поднял палец. - Скажи мне правду, Джим: не Флинта ли это корабль? Меня осенила радостная идея: данный человек может сделаться нашим союзником. И я в тот же час же ответил ему: - Нет, не Флинта. Флинт погиб. Но раз вы желаете узнать правду, вот вам правда: на корабле имеется пара ветхих товарищей Флинта, и для нас это громадное несчастье. - А нет ли у вас. одноногого? - выкрикнул он задыхаясь. - Сильвера? - задал вопрос я. - Сильвера! Сильвера! Да, его кликали Сильвером. - Он у нас повар. И правит всей шайкой. Он все еще держал меня за руку и при этих словах чуть не сломал ее. - Если ты подослан Долговязым Джоном - я пропал. Но знаешь ли ты, где ты находишься? Я сразу же решил, что мне делать, и поведал ему все - и о нашем путешествии, и о тяжёлом положении, в котором мы оказались. Он слушал меня с глубоким вниманием и, в то время, когда я кончил, погладил меня по голове. - Ты славный небольшой, Джим, - сказал он. - Но сейчас вы все завязаны мертвым узлом. Положитесь на Бена Ганна, и он выручит вас, вот заметишь. Скажи, как отнесется ваш сквайр к человеку, который выручит его из беды? Я сказал ему, что сквайр - самый щедрый человек на всем свете. - Хорошо, хорошо. Но, видишь ли, - продолжал Бен Ганн, - я не планирую просить у него лакейскую ливрею либо место привратника. Нет, этим меня не прельстишь! Я желаю знать: согласится он дать мне хотя бы одну тысячу фунтов из тех денег, каковые и без того мои? - Уверен, что даст, - ответил я. - Все матросы должны были получить от него свою долю сокровищ. - И свезет меня домой? - задал вопрос он, глядя на меня испытующим взглядом. - Само собой разумеется! - вскрикнул я. - Сквайр - настоящий джентльмен. Помимо этого, в случае если мы избавимся от разбойников, помощь для того чтобы умелого морехода, как вы, будет весьма нужна на корабле. - Да, - сказал он, - значит, вы и в самом деле отвезете меня? И он облегченно набрался воздуха. - А сейчас послушай, что я тебе поведаю, - продолжал он. - Я был на корабле Флинта, в то время, когда он зарыл сокровища. С ним было еще шесть моряков - громадные, сильные люди. Они пробыли на острове с неделю, а мы сидели на ветхом "Морже". В один прекрасный день мы заметили шлюпку, а в шлюпке сидел Флинт, и голова его была повязана синим платком. Всходило солнце. Он был бледен как смерть и плыл к нам. один, а остальные шестеро были убиты. убиты и похоронены. да. Как он расправился с ними, никто из нас ни при каких обстоятельствах не определил. Была ли там драка, резня либо неожиданная смерть. А он был один против шестерых. Билли Бонс был навигатором, а Долговязый Джон - квартирмейстером. Они поинтересовались у него, где сокровища. "Ступайте на берег и поищите, - сказал он в ответ. - Но, клянусь громом, корабль не станет вас ожидать". Вот как он сказал им, Флинт. А три года назад я плыл на другом корабле, и мы заметили данный остров. "Парни, - сказал я, - тут Флинт зарыл сокровища. Сойдемте на берег и найдем". Капитан весьма рассердился. Но все матросы были со мной заодно, и мы причалили к этому берегу. Двенадцать дней мы искали сокровища и ничего не нашли. С каждым днем товарищи ругали меня все сильней и сильней. Наконец они собрались на корабль. "А ты, Бенджамин Ганн, оставайся! - сказали они. - Вот тебе мушкет, заступ и лом, Бенджамин Ганн. Оставайся тут и разыскивай денежки Флинта". С того времени, Джим, вот уже три года живу я тут и ни разу не видел благородной людской пищи. Посмотри на меня: разве похож я на несложного матроса. Нет, говоришь, не похож? Да и не был похож ни при каких обстоятельствах. Он как-то необычно подмигнул мне одним глазом и очень сильно ущипнул меня за руку. - Так и скажи своему сквайру, Джим: он ни при каких обстоятельствах не был похож на несложного матроса, - продолжал он. - Скажи ему, что Бен три года сидел тут, на острове, один-одинешенек, и днем и ночью, и в хорошую погоду и в ливень. Время от времени, возможно, думал о молитве, время от времени вспоминал свою старую мать, не смотря на то, что ее в далеком прошлом нет в живых - так и скажи ему. Но солидную часть времени. уж это ты обязательно ему скажи. солидную часть времени Ганн занимался другой работой. И при этих словах ущипни его вот так. И он опять ущипнул меня самым дружеским образом. - Ты ему, - продолжал он, - вот еще что скажи: Ганн хороший человек - так ему и скажи, Ганн значительно больше доверяет джентльмену прирожденному, чем джентльмену удачи, по причине того, что он сам был когда-то джентльменом удачи. - Из того, что вы мне тут толкуете, я не осознал практически ничего, - сказал я. - Но, это на данный момент и не имеет значения, по причине того, что я все равно не знаю, как попасть на корабль. - А, - сказал он, - не хорошо твое дело. Ну да хорошо, у меня имеется лодка, которую я смастерил себе сам, собственными руками. Она запрятана под белой гором. В случае какой-нибудь беды мы можем поехать на ней, в то время, когда станет чернее. Но постой! - закричал он внезапно. - Что это там такое? Именно в эту минуту с корабля грянул пушечный выстрел. Гулкое эхо подхватило его и разнесло по всему острову. А в это же время до захода солнца оставалось еще два часа. - Там идет бой! - крикнул я. - За мною! Идите скорее! И бросился бежать к стоянке корабля, забыв свои недавние страхи. Рядом со мной легко и проворно бежал злополучный пленник. - Левее, левее! - приговаривал он. - Левее, милейший Джим! Ближе к деревьям! Вот в этом месте в первоначальный раз подстрелил я козу. Сейчас козы сюда не спускаются, они бегают лишь там, наверху, по горам, по причине того, что опасаются Бенджамина Ганна. А! А вот кладбище. Видишь холмики? Я приходил сюда и молился иногда, в то время, когда я считал, что, возможно, на данный момент воскресенье. Это не то, что часовня, но все как-то праздничнее. Действительно, я был один, без капеллана, без Библии. Он болтал на бегу без умолку, не ждя ответа, да я и не имел возможности отвечать. По окончании пушечного выстрела продолжительное время была тишина, а позже раздался залп из ружей. И снова тишина. И позже впереди над лесом, в четверти мили от нас, взвился английский флаг.

    * ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ЧАСТОКОЛ *

    16. ПРЕДСТОЯЩИЕ СОБЫТИЯ ИЗЛОЖЕНЫ ВРАЧОМ. КАК БЫЛ ПОКИНУТ КОРАБЛЬ

Обе шлюпки отчалили от "Испаньолы" около половины второго, либо, выражаясь по-морскому, в то время, когда пробило три склянки. Капитан, сквайр и я сидели в каюте и совещались о том, что делать. Если бы дул хоть самый легкий ветер, мы напали бы неожиданно на шестерых мятежников, оставшихся на корабле, снялись бы с якоря и ушли в море. Но ветра не было. Ко всему прочему явился Хантер и сказал, что Джим Хокинс проскользнул в шлюпку и уехал вместе с пиратами на берег. Мы, само собой разумеется, ни минуты не пологали, что Джим Хокинс изменник, но весьма за него волновались. Матросы, с которыми он уехал, были так раздражены, что, согласиться, мы не сохраняли надежду заметить Джима опять. Мы поспешили на палубу. Смола пузырями выступила в пазах. Кругом в воздухе стояло такое зловоние от болотных испарений, что меня чуть не стошнило. В этом ужасном проливе пахло лихорадкой и дизентерией. Шестеро подлецов угрюмо сидели под парусом на баке. Шлюпки стояли на берегу около устья какой-то речонки, и в каждой сидел матрос. Один из них насвистывал "Лиллибуллеро" [английская шуточная песня]. Ожидать становилось невыносимо, и мы решили, что я с Хантером поеду на разведку в ялике. Шлюпки находились справа от корабля. А мы с Хантером направились прямо к тому месту, где на карте обозначен был частокол. Увидев нас, матросы, сторожившие шлюпки, засуетились. "Лиллибуллеро" смолкло. Мы видели, как они спорят между собой, разумеется решая, как поступить. Если бы они дали знать Сильверу, все, возможно, пошло бы по-другому. Но, разумеется, им было велено не покидать шлюпок никогда. Они нормально уселись, и один из них опять засвистал "Лиллибуллеро". Берег в этом месте легко выгибался, образуя что-то вроде маленького мыса, и я специально правил так, дабы мыс заслонил нас от наших врагов, перед тем как мы пристанем. Выскочив на берег, я побежал во целый дух, подложив под шляпу шелковый платок, дабы обезопасисть голову от палящего солнца. В каждой руке у меня было по заряженному пистолету. Не пробежал я и ста ярдов, как наткнулся на частокол. Прозрачный ключ бил из земли практически на самой вершине маленького бугра. Тут же, около ключа, был выстроен большой бревенчатый сруб. В нем имело возможность поместиться человек сорок. В стенках данной постройки были бойницы для ружей. Около сруба находилось широкое расчищенное пространство, обнесенное частоколом в шесть футов вышины, без всякой калитки, без единого отверстия. Сломать его пришлось тяжело, а укрыться за ним от сидящих в срубе - нереально. Люди, засевшие в срубе, имели возможность бы расстреливать нападающих, как куропаток. Дать им хороших часовых до побольше провизии, и они выдержат наступление целого полка. Особенно обрадовал меня ручей. Так как в каюте "Испаньолы" также хорошо: большое количество оружия, большое количество боевых припасов, большое количество провизии, большое количество отличных вин, но в ней не было воды. Я размышлял об этом, в то время, когда внезапно раздался ужасающий предсмертный крик. Не в первый раз я сталкивался со смертью - я служил в армиях герцога Кемберлендского [герцог Кемберлендский - английский полководец, живший в середине XVIII века] и сам был ранен под Фонтенуа [в битве при Фонтенуа (1745), в Бельгии, английские войска были разита от французов], - но от этого крика сердце мое сжалось. "Погиб Джим Хокинс", - решил я. Большое количество значит быть ветхим воином, но быть врачом значит больше. В нашем деле нельзя терять ни минуты. Я сразу же обдумал все, быстро возвратился на берег и прыгнул в ялик. К счастью, Хантер оказался отличным гребцом. Мы быстро понеслись по проливу. Лодка причалила к борту, и я снова взобрался на корабль. Приятели мои были потрясены. Сквайр сидел белый, как бумага, и - хороший человек! - раздумывал о том, каким опасностям мы подвергаемся из-за него. Один из матросов, сидевших на баке, был также бледен и расстроен. - Данный человек, - сказал капитан Смоллетт, кивнув в его сторону, - еще не привык к разбою. В то время, когда он услышал крик, врач, он чуть не лишился эмоций. Еще мало - и он будет наш. Я поведал капитану свой замысел, и мы совместно обсудили его. Ветхого Редрута мы поставили в коридоре между баком и каютой, дав ему не то три, не то четыре заряженных мушкета и матрац для защиты. Хантер подвел шлюпку к корме, и мы с Джойсом принялись нагружать ее порохом, мушкетами, сухарями, свининой. После этого опустили в нее бочонок с коньяком и мой драгоценный ящичек с лекарствами. Тем временем сквайр и капитан вышли на палубу. Капитан привёл к второму боцману - начальника оставшихся на корабле матросов. - Господин Хендс, - сказал он, - нас тут двое, и у каждого пара пистолетов. Тот из вас, кто подаст какой-нибудь сигнал, будет убит. Разбойники растерялись. После этого, пошептавшись, бросились к переднему сходному тамбуру, планируя напасть на нас с тыла, но, наткнувшись в узком проходе на Редрута с мушкетами, сразу же ринулись обратно. Чья-то голова высунулась из люка на палубу. - Вниз, собака! - крикнул капитан. Голова провалилась сквозь землю. Все шестеро, насмерть перепуганные, куда-то забились и утихли. Мы с Джойсом нагрузили ялик доверху, бросая все как попало. Позже спустились в него сами через кормовой порт [отверстие в борту] и, гребя приложив все возможные усилия, понеслись к берегу. Вторая наша поездка очень сильно обеспокоила обоих часовых на берегу. "Лиллибуллеро" умолкло снова. И перед тем как мы прекратили их видеть, обогнув мысок, один из них покинул свою шлюпку и побежал в глубь острова. Я желал было воспользоваться этим и стереть с лица земли их шлюпки, но побоялся, что Сильвер со всей шайкой находится рядом и что мы утратим все, в случае если захотим через чур многого. Мы причалили к прошлому месту и начали перетаскивать груз в упрочнение. Не легко нагруженные, мы донесли наши припасы до форта и перебросили их через частокол. Защищать их поставили Джойса. Он оставался один, но ружей у него было не меньше полудюжины. А мы с Хантером возвратились к лодке и опять взвалили груз на спину. Так, работая без передышки, мы неспешно перетащили груз. Джойс и Хантер остались в упрочнении, а я, гребя приложив все возможные усилия, помчался назад к "Испаньоле". Мы решили еще раз нагрузить ялик. Это было рискованно, но не так уж легкомысленно, как может показаться. Их, само собой разумеется, было больше, чем нас, но мы были лучше вооружены. Ни у кого из уехавших на берег не было мушкета, и, перед тем как они подошли бы к нам на расстояние пистолетного выстрела, мы успели бы убить по крайней мере шестерых. Сквайр поджидал меня у кормового окна. Он очень сильно приободрился и повеселел. Схватив брошенный мною конец, он подтянул ялик, и мы опять стали его нагружать свининой, порохом, сухарями. Позже захватили по одному мушкету и по одному кортику для меня, сквайра, Редрута и капитана. Другое оружие и порох мы выкинули за борт. В проливе было две с половиной сажени глубины, и мы видели, как сверкает озаренная солнцем сталь на чистом песчаном дне. Начался отлив, и шхуна повернулась около якоря. Около шлюпок на берегу послышались перекликающиеся голоса. Не смотря на то, что это и обосновывало, что Джойс и Хантер, каковые находились восточнее, еще не увидены, мы все же решили поторопиться. Редруг покинул свой пост в коридоре и прыгнул в ялик. Мы подвели его к другому борту, дабы взять капитана Смоллетта. - Парни, - звучно крикнул он, - вы слышите меня? Из бака никто не ответил. - Я обращаюсь к тебе, Абрахам Грей. Молчание. - Грей, - продолжал господин Смоллетт, повысив голос, - я покидаю корабль и приказываю тебе следовать за твоим капитаном. Я знаю, что, в сущности, ты человек хороший, да и остальные не так уж нехороши, как стараются казаться. У меня в руке часы. Даю тебе тридцать секунд на то, дабы присоединиться ко мне. Наступила тишина. - Иди же, мой дорогой друг, - продолжал капитан, - не заставляй нас терять время даром. Так как любая секунда промедления угрожает смертью и мне, и этим джентльменам. Началась глухая борьба, послышались звуки ударов, и на палубу выскочил Абрахам Грей. Щека его была порезана ножом. Он подбежал к капитану, как собака, которой свистнул хозяин. - Я с вами, господин, - сказал он. Они оба спрыгнули в ялик, и мы отчалили. Корабль был покинут. Но до частокола мы еще не добрались.

    17. ВРАЧ ПРОДОЛЖАЕТ СВОЙ РАСССКАЗ. ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕЕЗД В ЧЕЛНОКЕ

Данный последний - пятый - переезд окончился не так благополучно, как прошлые. Во-первых, наша скорлупка была страшно перегружена. Пятеро взрослых мужчин, да притом трое из них - Трелони, Редруг и капитан - ростом выше шести футов - это уже не так мало. Прибавьте порох, свинину, мешки с сухарями. Неудивительно, что планшир [планка по верхнему краю борта] на корме лизала вода. Нас то и дело легко заливало. Опоздали мы отъехать на сотню ярдов, как мои брюки и фалды камзола промокли насквозь. Капитан вынудил нас разместить груз по-другому, и ялик выпрямился. И все же мы опасались дышать, дабы не перевернуть ее. Во-вторых, благодаря отливу создалось сильное течение, направлявшееся к западу, а позже заворачивавшее к югу, в открытое море, через тот проход, по которому утром вошла в пролив наша шхуна. Перегруженный наш ялик имела возможность перевернуть кроме того легчайшая рябь отлива. Но хуже всего было то, что течение относило нас в сторону и не позволяло пристать к берегу за мысом, там, где я приставал раньше. Если бы мы не сумели справиться с течением, мы достигли бы берега именно около двух шлюпок, где каждую минуту имели возможность появиться пираты. - Я не в силах править на частокол, господин, - сказал я капитану. Я сидел за рулем, а капитан и Редрут, не успевшие еще утомиться, гребли. - Течение относит нас. Запрещено ли приналечь на весла? - В случае если мы приналяжем, нас зальет, - сказал капитан. - Попытайтесь, пожалуйста, и держите прямо против течения. Попытайтесь, господин, прошу вас. Нас относило к западу , пока я не направил нос прямо к востоку, под прямым углом к тому пути, по которому мы должны были двигаться. - Этак мы ни при каких обстоятельствах не доберемся до берега, - сказал я. - В случае если при всяком другом курсе нас сносит, господин, мы должны держаться этого курса, - ответил капитан. - Нам необходимо идти вверх по течению. В случае если нас снесет, господин, - продолжал он, - в подветренную сторону от частокола, неизвестно, где мы сможем высадиться, да и разбойничьи шлюпки смогут напасть на нас. А вдруг мы будем держаться этого курса, течение скоро ослабеет, и мы нормально сможем маневрировать у берега. - Течение уже не сильный, господин, - сказал матрос Грей, сидевший на носу. - Возможно чуть-чуть развернуть к берегу. - Благодарю, любезнейший, - поблагодарил я его, как словно бы между нами ни при каких обстоятельствах не было никаких недоразумений. Мы все безмолвно условились обращаться с ним так, как словно бы он сначала был заодно с нами. И внезапно капитан сказал изменившимся голосом: - Пушка! - Я уже думал об этом, - сказал я, полагая, что он говорит о возможности бомбардировать наш форт из пушки. - Им ни при каких обстоятельствах не удастся свезти пушку на берег. А вдруг и свезут, она застрянет в лесу. - Нет, вы поглядите на корму, - сказал капитан. Второпях мы совсем забыли про девятифунтовую пушку. Пятеро подлецов возились около пушки, стаскивая с нее "куртку", как именовали они просмоленный парусиновый чехол, которым она была накрыта. Я отыскал в памяти, что мы оставили на корабле пушечный порох и ядра и что разбойникам ничего не следует достать их из склада - необходимо лишь разок ударить топором. - Израэль был у Флинта канониром, - хрипло сказал Грей. Я направил ялик прямо к берегу. Мы сейчас легко справлялись с течением, не смотря на то, что шли все еще медлительно. Ялик превосходно повиновался рулю. Но, как назло, сейчас он был повернут к "Испаньоле" бортом и воображал отличную мишень. Я имел возможность не только видеть, но и слышать, как краснорожий подлец Израэль Хендс с грохотом катил по палубе ядро. - Кто у нас лучший стрелок? - задал вопрос капитан. - Господин Трелони, без сомнения, - ответил я. - Господин Трелони, застрелите одного из разбойников. В случае если возможно, Хендса, - сказал капитан. Трелони был холоден, как сталь. Он осмотрел запал своего ружья. - Осмотрительнее, господин, - крикнул капитан, - не переверните ялик! А вы все будьте наготове и на протяжении выстрела попытайтесь сохранить равновесие. Сквайр поднял ружье, гребцы прекратили грести, мы передвинулись к борту, дабы удерживать равновесие, и все обошлось благополучно: ялик не зачерпнул ни капли. Пираты тем временем развернули пушку на вертлюге, и Хендс, стоявший с прибойником [прибойник - металлический прут для забивания заряда в дуло орудия] у жерла, был хорошей целью. Но нам не повезло. Тогда как Трелони стрелял, Хендс нагнулся, и пуля, просвистев над ним, попала в одного из матросов. Раненый закричал, и крик его подхватили не только те, кто был вместе с ним на корабле: множество голосов ответило ему с берега. Посмотрев в том направлении, я заметил пиратов, бегущих из леса к шлюпкам. - Они на данный момент отчалят, господин, - сказал я. - Прибавьте ходу! - закричал капитан. - Сейчас уж не имеет значения, затопим мы ялик либо нет. В случае если нам не удастся добраться до берега, все погибло. - Отчаливает лишь одна шлюпка, господин, - увидел я. - Команда другой шлюпки, возможно, побежала по берегу, дабы перерезать нам дорогу. - Им придется здорово побегать, - возразил капитан. - А моряки не отличаются проворством на суше. Не их я опасаюсь, а пушки. Сатаны! Моя пушка бьет без промаха. Предотвратите нас, сквайр, в то время, когда заметите зажженный фитиль, и мы дадим лодке другое направление. Не обращая внимания на тяжелый груз, ялик наш двигался сейчас достаточно быстро и практически не черпал воду. Нам оставалось каких-нибудь тридцать-сорок раз взмахнуть веслами, и мы добрались бы до песчаной отмели около деревьев, которую обнажил отлив. Шлюпки пиратов уже не требуется было опасаться: мысок скрыл ее из виду. Отлив, который сравнительно не так давно мешал нам плыть, сейчас мешал нашим врагам догонять нас. Нам угрожала лишь пушка. - Хорошо бы остановиться и подстрелить еще одного из них, - сказал капитан. Но было ясно, что пушка выстрелит во что бы то ни стало. Разбойники кроме того не смотрели на своего раненого товарища, не смотря на то, что он был жив, и мы видели, как он пробовал отползти в сторону. - Готово! - крикнул сквайр. - Стой! - как эхо отозвался капитан. Он и Редрут так очень сильно стали табанить [грести назад] веслами, что корма погрузилась в воду. Грянул пушечный выстрел - тот самый, который услышал Джим: выстрел сквайра до него не донесся. Мы не увидели, куда ударило ядро. Я полагаю, что оно просвистело над нашими головами и что ветер, поднятый им, был обстоятельством нашего несчастья. Как бы то ни было, но в тот же час же по окончании выстрела наш ялик зачерпнул кормой воду и начал медлительно погружаться. Глубина была маленькая, всего фута три. Мы с капитаном благополучно поднялись на дно друг против друга. Остальные трое окунулись с головой и вынырнули, фыркая и отдуваясь. В сущности, мы отделались дешево - жизни никто не лишился и все благополучно добрались до берега. Но запасы наши остались на дне, и, что хуже всего, из пяти ружей не подмокли лишь два: мое ружье я, погружаясь в воду, инстинктивно поднял над головой, а ружье капитана, человека умелого, висело у него за спиной замком кверху; оно также осталось сухим. Три остальных ружья нырнули вместе с яликом. В лесу, уже совсем рядом, слышны были голоса. Нас имели возможность отрезать от частокола. Помимо этого, мы сомневались, удержатся ли Хантер и Джойс, в случае если на них нападет полдюжины пиратов. Хантер - человек жёсткий, а за Джойса мы опасались; он услужливый и вежливый слуга, он превосходно чистит щеткой платье, но для войны совсем не пригоден. Встревоженные, мы добрались до берега вброд, кинув на произвол судьбы наш бедный ялик, в котором находилась практически добрая половина всего нашего пороха и все нашей провизии.

    18. ВРАЧ ПРОДОЛЖАЕТ СВОЙ РАССКАЗ. КОНЕЦ ПЕРВОГО ДНЯ СРАЖЕНИЯ

Мы во целый дух бежали через лес, отделявший нас от частокола, и с каждым мгновением все ближе и ближе раздавались голоса пиратов. Скоро мы услышали топот их ног и треск сучьев. Они пробирались через чащу. Я осознал, что нам предстоит нешуточная схватка, и осмотрел свое ружье. - Капитан, - сказал я, - Трелони бьет без промаха, но ружье его хлебнуло воды. Уступите ему свое. Они поменялись винтовками, и Трелони, так же, как и прежде немногословный и хладнокровный, на мгновение остановился, дабы проверить заряд. Тут лишь я увидел, что Грей безоружен, и дал ему свой кортик. Мы были рады, в то время, когда он поплевал на руки, нахмурил брови и замахал кортиком с таковой силой, что лезвие со свистом рассекало воздушное пространство. И любой взмах кортика был доказательством, что наш новый союзник будет драться до последней капли крови. Пробежав еще шагов сорок, мы выбрались на опушку леса и оказались перед частоколом. Мы подошли именно к середине его южной стороны. А в это самое время семеро разбойников с боцманом Джобом Эндерсоном во главе, звучно крича, выскочили из лесу у юго-западного угла частокола. Они остановились в замешательстве. Мы со сквайром выстрелили, не разрешив им опомниться. Хантер и Джойс, сидевшие в упрочнении, выстрелили также. Четыре выстрела грянули разом и не пропали даром: один из врагов упал, остальные быстро скрылись за деревьями. Опять зарядив ружья, мы прокрались вдоль частокола взглянуть на упавшего врага. Он был убит наповал, пуля попала прямо в сердце. Успех обрадовал нас. Но внезапно в кустах щелкнул пистолет, у меня над ухом просвистела пуля, и бедняга Том Редрут пошатнулся и во целый рост грохнулся на землю. Мы со сквайром выстрелили в кусты. Но стрелять пришлось наудачу, и, возможно, заряды наши пропали даром. Опять зарядив ружья, мы бросились к бедному Тому. Капитан и Грей уже осматривали его. Я глянул лишь невнимательно и сходу заметил, что дело безнадежно. Возможно, наши выстрелы вынудили пиратов отойти, поскольку нам удалось без всякой помехи перетащить несчастного егеря через частокол и внести под крышу блокгауза, в сруб. Бедный ветхий товарищ! Он ничему не удивлялся, ни на что не жаловался, ничего не опасался а также ни на что не ворчал сначала наших приключений до этого дня, в то время, когда мы положили его в сруб умирать. Он, как троянец, геройски защищал коридор на корабле. Все приказания он выполнял молчаливо, покорно и добросовестно. Он был старше нас всех лет на двадцать. И вот данный безрадостный ветхий, верный слуга умирал на наших глазах. Сквайр ринулся перед ним на колени, целовал ему руки и плакал, как небольшой ребенок. - Я умираю, врач? - задал вопрос тот. - Да, приятель мой, - сказал я. - Хотелось бы мне перед смертью отправить им еще одну пулю. - Том, - сказал сквайр, - скажи мне, что ты прощаешь меня. - Прилично ли мне, господин, прощать либо не прощать своего господина? - задал вопрос ветхий слуга. - Будь что будет. Аминь! Он замолчал, позже попросил, дабы кто-нибудь прочел над ним молитву. - Таков уж обычай, господин, - прибавил он, как будто бы прося прощения, и практически сразу после этого погиб. Тем временем капитан - я видел, что у него как-то необычно вздулась грудь и карманы были оттопырены, - извлёк оттуда различные вещи: английский флаг, Библию, клубок канатов, перо, чернила, судовой журнал и пара фунтов табаку. Он нашёл долгий обструганный сосновый шест и посредством Хантера укрепил его над срубом, на углу. После этого, взобравшись на крышу, он прицепил к шесту и поднял английский флаг. Это, по-видимому, доставило ему громадное наслаждение. Позже он спустился и начал перебирать и пересчитывать запасы, как будто бы ничего другого не было на свете. Но иногда он все же посматривал на Тома. А в то время, когда Том погиб, он достал другой флаг и накрыл им покойника. - Не огорчайтесь так очень сильно, господин, - сказал капитан, пожимая руку сквайру. - Он погиб, выполняя свой долг. Нечего опасаться за судьбу человека, убитого при выполнении обязанностей перед капитаном и хозяином. Я не силен в богословии, но это дела не меняет. После этого отвел меня в сторону. - Врач Ливси, - задал вопрос он, - через какое количество недель вы со сквайром ожидаете прибытия корабля, который отправят нам на помощь? Я ответил, что это дело затяжное. Потребуются не недели, а месяцы. В случае если мы не возвратимся к концу августа, Блендли вышлет нам на помощь корабль, не позднее и не раньше. - Вот и высчитайте, в то время, когда данный корабль будет тут, - закончил я. - Ну, господин, - сказал капитан, почесывая затылок, - при таких условиях нам, кроме того в случае если весьма повезет, придется туговато. - Из-за чего? - задал вопрос я. - Весьма жаль, господин, что груз, который мы везли во второй раз, погиб, вот из-за чего, - ответил капитан. - Пороха и пуль у нас достаточно, но провизии мало. Мало! Пожалуй, не приходится жалеть, что мы избавились от лишнего рта. И он указал на покрытого флагом покойника. В это мгновение высоко над крышей сруба с ревом и свистом пролетело ядро. Оно упало где-то далеко за нами, в лесу. - Ого! - сказал капитан. - Бомбардировка! А ведь пороха у них не так-то большое количество. Второй прицел был взят успешнее. Ядро перелетело через частокол и упало перед срубом, подняв целую тучу песка. - Капитан, - сказал сквайр, - сруб с корабля не виден. Они, должно быть, целятся в наш флаг. Не лучше ли спустить его? - Спустить флаг? - возразил капитан. - Нет, господин. Пускай его спускает любой желающий, но лишь не я. И мы сразу же с ним дали согласие. Гордый морской обычай не разрешает спускать флаг на протяжении битвы. И, помимо этого, это была хорошая политика - мы желали доказать врагам, что нам вовсе не страшна их пальба. Они обстреливали нас из пушки целый вечер. Одно ядро проносилось у нас над головами, другое падало перед частоколом, третье взрывало песок около самого сруба. Но пиратам приходилось брать большой прицел: ядра теряли силу и зарывались в песок. Рикошета мы не опасались. И не смотря на то, что одно ядро пробило у нас крышу и пол, мы скоро привыкли к обстрелу и относились к нему равнодушно, как к трескотне сверчка. - Имеется в этом и хорошая сторона, - увидел капитан. - В лесу поблизости от нас, должно быть, нет пиратов. Отлив усилился, и наши припасы, предположительно, показались из-под воды. Эй, не найдутся ли охотники сбегать за утонувшей свининой? Грей и Хантер вызвались прежде всех. Хорошо вооруженные, они перелезли через частокол. Но свинина досталась не им. Пираты были храбрее, чем мы ожидали. А возможно, они в полной мере надеялись на пушку Израэля Хендса. Пятеро разбойников усердно вылавливали припасы из нашего затонувшего ялика и перетаскивали их в стоявшую рядом шлюпку. Сидевшим в шлюпке приходилось все время грести, по причине того, что течение относило их в сторону. Сильвер стоял на корме и распоряжался. Они все до одного были вооружены мушкетами, добытыми, возможно, из какого-либо их тайного склада. Капитан сел на бревно и начал записывать в судовой журнал: "Александр Смоллетт - капитан, Дэвид Ливси - судовой доктор, Абрахам Грей - ассистент плотника, Джон Трелони - обладатель шхуны, Джон Хантер и Ричард Джойс - слуги и земляки обладателя шхуны, - вот и все, кто остался верен своему долгу. Взяв с собой припасы, которых хватит не больше чем на десять дней, они сейчас высадились на берег и подняли английский флаг над блокгаузом на Острове Сокровищ. Том Редрут, слуга и земляк обладателя шхуны, убит разбойниками. Джеймс Хокинс, юнга. " Я задумался над судьбой бедного Джима Хокинса. И внезапно в лесу раздался чей-то крик. - Нас кто-то окликает, - сказал Хантер, стоявший на часах. - Врач! Сквайр! Капитан! Эй, Хантер, это ты? - услышали мы чей-то голос. Я ринулся к дверям и заметил Джима Хокинса. Целый и невредимый, он перелезал через наш частокол.

    19. Снова ГОВОРИТ ДЖИМ ХОКИНС. ГАРНИЗОН В БЛОКГАУЗЕ

Когда Бен Ганн заметил английский флаг, он остановился, схватил меня за руку и сел. - Ну, - сказал он, - там твои приятели. без сомнений. - Вернее, что бунтовщики, - сказал я. - Ни при каких обстоятельствах! - вскрикнул он. - На этом острове, в данной пустыне, где никого не бывает, не считая джентльменов удачи, Сильвер поднял бы тёмное, пиратское знамя. Уж положись на меня. Я эти дела понимаю. Там твои приятели, это правильно. Должно быть, была стычка и они победили. И сейчас они на берегу, за ветхим частоколом. Это Флинт поставил частокол. Много лет назад. Что за голова был данный Флинт! Лишь ром имел возможность его сокрушить. Никого он не опасался, не считая Сильвера. А Сильвера он побаивался, нужно правду сказать. - Ну что ж, - сказал я, - раз за частоколом свои, нужно идти в том направлении. - Постой, - возразил Бен. - Погоди. Ты, думается, славный мальчишка, но все же ты лишь мальчишка. А Бен Ганн хитер. Бен Ганн не промах. Никакой выпивкой меня в том направлении не заманишь. Я должен сам заметить твоего прирожденного джентльмена, и пускай он даст мне свое честное слово. А ты не забудь моих слов. Лишь - так и скажи ему, - лишь при личном знакомстве вероятно доверие. И ущипни его за руку. И он третий раз ущипнул меня с самым многозначительным видом. - А в то время, когда Бен Ганн вам пригодится, ты знаешь, где отыскать его, Джим. Там, где ты отыскал его сейчас. И тот, кто придет за ним, должен держать что-нибудь белое в руке, и пускай приходит один. Ты им так и скажи. "У Бена Ганна, - скажи, - имеется на то свои обстоятельства". - Хорошо, - сказал я. - Думается, я вас осознал. Вы желаете что-то предложить, и вам необходимо повидаться со сквайром либо с врачом. А заметить вас возможно там, где я вас отыскал сейчас. Это все? - А из-за чего ты не задаёшь вопросы, в какие конкретно часы меня возможно застать? Я принимаю с полудня до шести склянок. - Хорошо, хорошо, - сказал я. - Сейчас я могу идти? - А ты не забудешь? - задал вопрос он тревожно. - Скажи ему, что "лишь при личном знакомстве" и что "имеется свои обстоятельства". Я поболтаю с ним, как мужчина с мужчиной. А сейчас можешь идти, Джим, - сказал он, так же, как и прежде прочно держа меня за руку. - Послушай, Джим, а если ты заметишь Сильвера, ты не предашь ему Бена Ганна? Кроме того если тебя привяжут к хвосту дикой лошади, не выдашь? А вдруг пираты высадятся на берег, Джим, ты утром не передумаешь. Грохот пушечного выстрела прервал его слова. Ядро пронеслось между деревьями и упало на песок в сотне ярдов от того места, где мы стояли и говорили. И мы оба ринулись в различные стороны. В течение часа остров сотрясался от пальбы, и ядра носились по лесу, сокрушая все на пути. Я скрывался то тут, то там, и везде мне казалось, что ядра летят прямо в меня. Мало-помалу ко мне возвратилось потерянное мужество. Но я все еще не решался подойти к частоколу, около которого ядра падали значительно чаще. Двигаясь в обход к востоку, я добрался наконец до деревьев, росших у самого берега. Солнце только что село, морской бриз свистел в лесу и покрывал рябью сероватую поверхность бухты. Отлив обнажил широкую песчаную отмель. Воздушное пространство по окончании дневного зноя стал таким холодным, что я очень сильно озяб в своем легком камзоле. "Испаньола" так же, как и прежде стояла на якоре. Но над ней развевался "Радостный Роджер" - тёмный пиратский флаг с изображением черепа. На борту блеснула красная вспышка, и гулкое эхо разнесло по всему острову последний звук пушечного выстрела. Канонада окончилась. Я лежал в кустах и замечал суету, которая последовала за атакой. На берегу, именно против частокола, пара человек рубили что-то топорами. Потом я выяснил, что они уничтожали несчастный наш ялик. Далеко, около устья речки, среди деревьев пылал большой костер. Между костром и кораблем беспрерывно сновала шлюпка. Матросы, такие безрадостные утром, сейчас, гребя, кричали и смеялись, как дети. По звуку голосов я додумался, что веселье вызвано ромом. Наконец я решился направиться к частоколу. Я был довольно далеко от него, на низкой песчаной косе, замыкавшей нашу бухту с востока и доходившей при отливе до самого Острова Скелета. Встав, я заметил дальше на косе среди низкого кустарника одинокую, достаточно громадную гора необычного, белесого цвета. Мне пришло в голову, что это та самая белая гор, про которую сказал Бен Ганн, и что в случае если мне пригодится лодка, я буду знать, где ее отыскать. Я брел по опушке леса, пока не заметил перед собой задний, самый дальний от моря, край частокола. Наши встретили меня с горячим радушием. Я поведал им о моих приключениях и осмотрелся около. Бревенчатый дом был целый выстроен из необтесанных сосновых стволов - и стенки, и крыша, и пол. Пол в некоторых местах возвышался на фут либо на полтора над песком. У входа было устроено крылечко, под крылечком журчал ручеек. Струя текла в неестественный бассейн весьма уникального вида: громадный корабельный чугунный котел с выбитым дном, зарытый в песок "по самую ватерлинию", как сказал капитан. В доме было практически пусто. Лишь в одном углу лежала каменная плита для очага с металлической решеткой в форме корзины, дабы пламя не распространялся за пределы камня. Все деревья по склонам бугра, окруженного частоколом, были срублены на постройку. Если судить по пням, тут погибла отличная роща. Верхний слой почвы по окончании уничтожения деревьев был смыт и снесен дождями, обнажившими чистый песок. Лишь там, где ручей вытекал из котла, показывались и мох, и папоротник, и не высокий кустарник. Сходу за частоколом начинался густой и большой лес. Это, как говорили, мешало защите. Со стороны суши лес складывался из сосен, а спереди, со стороны пролива, - из тех же сосен и вечнозеленых дубов. Холодный вечерний бриз, о котором я уже сказал, дул во все щели грубо сколоченного здания, посыпая пол постоянным дождем небольшого песка. Песок засорял нам глаза, песок хрустел у нас на зубах, песок попадал к нам в еду, песок плясал в роднике на дне котла, как крупа в кипящей каше. Дымовой трубы у нас не было - дым выходил через квадратное отверстие в крыше. Перед тем как отыскать дорогу к выходу, он расползался по всему дому, заставляя нас кашлять и плакать. Грей, наш новый товарищ, сидел с перевязанным лицом - разбойники порезали ему щеку. А ветхий Том Редрут, все еще не похороненный, окоченевший, лежал у стенки, покрытый английским флагом. Если бы нам разрешили сидеть сложа руки, мы скоро упали бы духом. Но капитан Смоллетт умел отыскать дело для всех. Он вызвал нас к себе и поделил на две вахты. В одну вошли врач, Грей и я, в другую - сквайр, Хантер и Джойс. За сутки мы весьма устали, но однако капитан двоих отправил в лес за дровами, а двоим велел копать могилу для Редрута. Врач стал поваром, меня поставили часовым у дверей, а сам капитан расхаживал от одного к другому, всех подбодряя и всем помогая. Иногда врач доходил к двери подышать воздухом и разрешить отдохнуть покрасневшим от дыма глазам и перекидывался со мной двумя-тремя словами. - Данный Смоллетт, - сказал он мне как-то, - значительно лучше меня. В случае если уж это я сам признал, значит, так оно и имеется, Джим. В другой раз он сперва помолчал, позже развернул голову и пристально взглянул мне в лицо. - На этого Бена Ганна возможно положиться? - задал вопрос он. - Не знаю, господин, - ответил я. - Я не совсем уверен, что голова у него в порядке. - Значит, не в порядке, - сказал врач. - В случае если человек три года грыз ногти на необитаемом острове, Джим, голова у него не может быть в таком же порядке, как у тебя либо у меня. Так уж устроены люди. Ты говоришь, он грезит о сыре? - Да, господин, - ответил я. - Хорошо, Джим, - сказал он. - Взгляни, как полезно быть лакомкой. Ты, предположительно, видел мою табакерку, но ни разу не видел, дабы я нюхал из нее табак. У меня в табакерке лежит не табак, а кусочек пармезана - итальянского сыра. Данный сыр мы дадим Бену Ганну! Перед ужином мы зарыли ветхого Тома в песок, позже постояли мало с непокрытыми головами на ветру. Дров из лесу натаскали целую груду, но капитан был все же недоволен. - Завтра я вынужу вас работать как направляться, - сказал он, качая головой. Поужинав копченой свининой и выпив по стакану тёплого грога, капитан, сквайр и врач удалились на заседание. Но, по-видимому, ничего хорошего не приходило им в голову. Провизии у нас было так мало, что мы должны были неизбежно погибнуть с голоду задолго до прибытия помощи. Оставалось одно: убить как возможно больше пиратов, убивать их , пока они не спустят свой тёмный флаг либо пока не уйдут на "Испаньоле" в открытое море. Из девятнадцати их уже осталось пятнадцать, причем двое ранены, а один, подстреленный у пушки, если не погиб, то, во всяком случае, ранен не легко. Любой раз, в то время, когда нам представится возможность выстрелить в них, мы должны стрелять. Необходимо шепетильно беречь наших людей и не забывать, что у нас имеется два надежных союзника: ром и климат. Ром уже взялся за дело: полмили отделяло нас от пиратов, и однако до поздней ночи слышали мы песни и крики. А врач клялся своим париком, что скоро за дело возьмется и климат: лагерь пиратов около болота, лекарств у них нет никаких, и спустя семь дней добрая половина из них будет валяться в лихорадке. - Итак, - сказал врач, - в случае если им не удастся укокошить нас сходу, они будут рады кинуть остров и возвратиться на шхуну. У них имеется корабль, и они постоянно могут заняться своим ветхим ремеслом - морским разбоем. - Это первый корабль, который мне пришлось утратить, - сказал капитан Смоллетт. Я смертельно устал. Долго ворочался я, перед тем как заснуть, но позже очень крепко спал. Все уже давно поднялись, позавтракали и натаскали дров, в то время, когда я проснулся, разбуженный шумом и криками. - Белый флаг! - сказал кто-то. И в тот же час же раздался удивленный возглас: - Сам Сильвер! Я быстро встал, протер глаза и бросился к бойнице в стенке.

    20. СИЛЬВЕР-ПАРЛАМЕНТЕР

Вправду, к частоколу подошли два человека. Один из них размахивал белой тряпкой, а другой - не кто другой, как сам Сильвер, - невозмутимо стоял рядом. Было еще весьма рано. Я не запомню для того чтобы холодного утра. Мороз пронизывал меня до костей. Небо было ясное, сияющее, вершины деревьев розовели в лучах восходящего солнца, но внизу, где стоял Сильвер со своим спутником, все еще была густая тень. У их ног клубился белый туман - вот беда этого острова. Данный остров - сырое, малярийное, нездоровое место. - Все по местам! - сказал капитан. - Держу пари, что они затевают какую-то хитрость. - После этого он крикнул разбойникам: - Кто идет? Стой, либо будем стрелять! - Белый флаг! - крикнул Сильвер. Капитан вышел на крыльцо и стал под прикрытием, дабы предательская пуля не угрожала ему. Обернувшись к нам, он приказал: - Отряд доктора - на вахту к бойницам! Врач Ливси, прошу вас, займите северную стенке. Джим - восточную, Грей - западную. Другой вахте - заряжать мушкеты. Живее! И будьте внимательны! Позже опять обратился к разбойникам. - Чего вы желаете от нас с вашим белым флагом? - крикнул он. На данный раз ответил не Сильвер, а другой пират. - Капитан Сильвер, господин, желает встать к вам на борт, заключить с вами соглашение! - прокричал он. - Капитан Сильвер? Я для того чтобы не знаю. Кто он? - задал вопрос капитан. Мы слышали, как он добавил тихо: - Вот как! Уже капитан! Стремительное увеличение в чине! Долговязый Джон ответил сам: - Это я, господин. Наши несчастные парни выбрали меня капитаном по окончании вашего дезертирства, господин. - Слово "дезертирство" он сказал с особенным ударением. - Мы готовы вам подчиниться снова, но, само собой разумеется, на известных условиях: если вы согласитесь подписать с нами контракт. А пока дайте мне честное слово, капитан Смоллетт, что вы отпустите меня из этого живым и не начнете стрельбу, перед тем как я не отойду от частокола. - У меня нет никакой охоты говорить с вами, - сказал капитан Смоллетт. - Но если вы желаете сказать со мной, ступайте сюда. Но если вы замышляете предательство, то позже пеняйте на себя. - Этого достаточно, капитан! - радостно вскрикнул Долговязый Джон. - Одного вашего слова достаточно. Я знаю, что вы джентльмен, капитан, и что на ваше слово возможно в полной мере положиться. Мы видели, как человек с белым флагом старался удержать Сильвера. В этом не было ничего необычного, по причине того, что капитан говорил не через чур любезно. Но Сильвер лишь захохотал в ответ и хлопнул его по плечу, точно кроме того самая идея об опасности представлялась ему нелепостью. Он подошел к частоколу, сперва перебросил через него свой костыль, а после этого перелез и сам с необычайной быстротой и ловкостью. Должен согласиться: я так был занят всем происходящим, что забыл обязанности часового. Я покинул свой пост у восточной бойницы и стоял сзади капитана, который сидел на пороге, положив локти на колени, поддерживая голову руками, и наблюдал в ветхий металлический котел, где бурлила вода и плясали песчинки. Нормально насвистывал он себе под нос: "За мною, юноши и девы". Сильверу было мучительно тяжело взбираться по склону бугра. На крутизне, среди сыпучего песка и широких пней, он со своим палкой был беззащитен, как корабль на мели. Но он мужественно и молчаливо преодолел целый путь, остановился перед капитаном и дал ему честь с величайшим изяществом. На нем был его лучший наряд: долгий, до колен, светло синий кафтан со множеством бронзовых пуговиц и перемещённая на затылок шляпа, обшитая узкими кружевами. - Вот и вы, любезный, - сказал капитан, подняв голову. - Садитесь. - Разрешите войти меня в дом, капитан, - жалобно попросил Долговязый Джон. - В такое холодное утро, господин, неохота сидеть на песке. - Если бы вы, Сильвер, - сказал капитан, - предпочли остаться честным человеком, вы сидели бы сейчас в своем камбузе. Сами виноваты. Или вы мой корабельный повар - и тогда я с вами обращаюсь по-хорошему, или вы капитан Сильвер, бунтовщик и пират, - и тогда не ожидайте от меня ничего, не считая виселицы. - Хорошо, хорошо, капитан, - сказал повар, садясь на песок. - Лишь позже вам нужно подать мне руку, дабы я имел возможность встать. Хорошо вы тут устроились. А, это Джим! Хорошее утро, Джим. Врач, мое почтение! Да вы тут все в сборе, как будто бы радостное семейство, в случае если разрешите так выразиться. - К делу, любезный, - перебил капитан. - Рассказываете, для чего вы пришли. - Верно, капитан Смоллетт, - ответил Сильвер. - Дело в первую очередь. Должен согласиться, вы ловкую штуку выбросили этой ночью. Кто-то из вас может обращаться с ганшпугом. Кое-кто из моих людей был прямо удивлен этим делом, да не только кое-кто, но все. Я и сам, согласиться, удивлен. Возможно, лишь вследствие этого я и пришел сюда заключить соглашение. Но, клянусь громом, капитан, второй раз эта история вам не удастся! Мы везде выставим часовых и уменьшим выдачу рома. Вы, правильно думаете, что мы все были пьяны мертвецки? Поверьте мне, я нисколько не был пьян, я лишь устал, как собака. Если бы я проснулся на секунду раньше, вы бы от меня не ушли. Он еще был жив, в то время, когда я добежал до него. - Дальше, - хладнокровно сказал капитан Смоллетт. Все, что сказал Сильвер, было для капитана тайной, но капитан и бровью не повел. А я, согласиться, смекнул кое-что. Мне пришли на память последние слова Бена Ганна. Я осознал, что ночью он пробрался в лагерь разбойников, в то время, когда они пьяные валялись около костра. Мне было радостно думать, что сейчас в живых осталось лишь четырнадцать наших врагов. - Вот в чем дело, - сказал Сильвер. - Мы желаем достать сокровища, и мы их достанем. А вы, само собой разумеется, желаете спасти свою жизнь и имеете на это полное право. Так как у вас имеется карта, не правда ли? - Очень быть может, - отвечал капитан. - Я точно знаю, что она у вас имеется, - продолжал Долговязый Джон. - И из-за чего вы рассказываете со мной так сухо? Это не принесет вам пользы. Нам нужна ваша карта, вот и все, а лично вам я не хочу ни мельчайшего зла. - Прекратите, любезный, - перебил его капитан, - не на для того чтобы напали. Нам в точности известно, каковы были ваши намерения. Но это нас нисколько не тревожит, по причине того, что руки у вас оказались малы. Капитан нормально посмотрел на него и начал набивать свою трубку. - Если бы Эйб Грей. - начал Сильвер. - Стоп! - закричал господин Смоллетт. - Грей ничего мне не сказал, и я ни о чем его не спрашивал. Скажу больше: я с наслаждением взорвал бы на воздушное пространство и вас, и его, и целый данный дьявольский остров! Вот что я думаю обо всей вашей шайке, любезный. Эта гневная вспышка, по всей видимости, успокоила Сильвера. Он уже начал было злиться, но сдержался. - Как вам угодно, - сказал он. - Думайте, что желаете, я запрещать вам не стану. Вы, думается, планируете закурить трубку, капитан. И я, в случае если разрешите, сделаю то же. Он набил табаком свою трубку и закурил. Двое мужчин долго без звучно сидели, то взглядывая друг другу в лицо, то затягиваясь дымом, то нагибаясь вперед, дабы сплюнуть. Наблюдать на них было забавно, как на театральное представление. - Вот наши условия, - сказал наконец Сильвер. - Вы нам даете карту, дабы мы имели возможность отыскать сокровища, вы перестаете подстреливать несчастных моряков и разбивать им головы, в то время, когда они дремлют. Если вы согласны на это, мы предлагаем вам на выбор два выхода. Выход первый: загрузив сокровища, мы разрешаем вам возвратиться на корабль, и я даю вам честное слово, что высажу вас где-нибудь на берег в целости. В случае если первый выход вам не нравится, поскольку многие мои матросы с покон веков точат на вас зубы, вот вам второй: мы покинем вас тут, на острове. Провизию мы поделим с вами поровну, и я обещаю отправить за вами первый же встречный корабль. Рекомендую вам принять эти условия. Лучших условий вам не добиться. Надеюсь, - тут он возвысил голос, - все ваши люди тут в доме слышат мои слова, потому что сказанное одному - сказано для всех. Капитан Смоллетт встал и вытряхнул пепел из своей трубки в ладонь левой руки. - И это все? - задал вопрос он. - Это мое последнее слово, клянусь громом! - ответил Джон. - Если вы откажетесь, вместо меня будут сказать наши ружья. - Превосходно, - сказал капитан. - А сейчас послушайте меня. Если вы все придете ко мне сюда безоружные поодиночке, я обязуюсь заковать вас в кандалы, отвезти в Англию и предать честному суду. Но если вы не явитесь, то не забывайте, что кличут меня Александр Смоллетт, что я стою под этим флагом и что я всех пошлю к сатане. Сокровищ вам не отыскать. Уплыть на корабле вам не удастся: никто из вас не может руководить кораблем. Сражаться вы также не мастера: против одного Грея было пятеро ваших, и он ушел от всех. Вы прочно сели на мель, капитан Сильвер, и не скоро сойдете с нее. Это последнее хорошее слово, которое вы слышите от меня. А при следующей встрече я всажу пулю вам в спину. Убирайтесь же, любезный! Поторапливайтесь! Глаза Сильвера вспыхнули гневом. Он вытряхнул пламя из своей трубки. - Дайте мне руку, дабы я имел возможность встать! - крикнул он. - Не дам, - сказал капитан. - Кто даст мне руку? - проревел Сильвер. Никто из нас не двинулся. Отвратительно ругаясь, Сильвер прополз до крыльца, ухватился за него, и лишь тут ему удалось встать. Он плюнул в источник. - Вы для меня вот как данный плевок! - крикнул он. - Через час я подогрею ваш ветхий блокгауз, как бочку рома. Смейтесь, разрази вас гром, смейтесь! Через час вы станете смеяться по-иному. А те из вас, кто останется в живых, позавидуют мертвым! И, опять выругавшись, он заковылял по песку. Раза четыре принимался он перелезать через забор и падал. Наконец его перетащил человек с белым флагом, и в одну минуту они провалились сквозь землю среди деревьев.

Когда Сильвер скрылся, капитан, все время не спускавший с него глаз, обернулся и увидел, что на посту стоит лишь один Грей. В первый раз заметили мы, как капитан злится. - По местам! - проревел он. Мы бросились к бойницам. - Грей, - сказал он, - я занесу твое имя в судовой журнал. Ты выполнял свой долг, как подобает моряку. Господин Трелони, вы меня поразили, господин. Врач, поскольку вы носили военный мундир! Если вы так выполняли свой долг при Фонтенуа, вы бы лучше не сходили с койки. Вахта доктора была уже у бойниц, а остальные заряжали мушкеты. Мы все покраснели - нам было стыдно. Капитан без звучно следил за нами. Позже заговорил опять. - Приятели, - сказал он, - я Сильвера встретил, так сказать, залпом пушек всего борта. Я специально привел его в бешенство. Он утвержает, что не пройдет и часа, как мы подвергнемся нападению. Вы понимаете, что их больше, чем нас, но мы находимся в крепости. Минуту назад я имел возможность бы кроме того заявить, что у нас имеется дисциплина. Я не сомневаюсь, что мы можем победить их, если вы захотите победить. После этого он обошел нас всех и признал, что на данный раз все в порядке. В двух узких стенках сруба - в восточной и западной - было лишь по две бойницы. В южной, где находилась дверь, - также две. А в северной - пять. У нас было двадцать мушкетов на семерых. Дрова мы сложили в четыре штабеля, посередине каждой стороны. Эти штабеля мы именовали столами. На каждом столе лежало по четыре заряженных мушкета, дабы защитники крепости постоянно имели их под рукой. А между мушкетами сложены были кортики. - Тушите пламя, - сказал капитан. - Уже потеплело, а дым лишь ест глаза. Господин Трелони вынес наружу металлическую решетку очага и разбросал угли по песку. - Хокинс еще не завтракал. Хокинс, бери свой завтрак и ешь на посту, - продолжал капитан Смоллетт. - Пошевеливайся, дружок, а то останешься без завтрака. Хантер, раздай всем грог. Пока мы возились, капитан обдумал до конца замысел защиты. - Врач, вам поручается дверь, - проговорил он. - Смотрите хорошенько, но не через чур выставляйтесь вперед. Стойте в и стреляйте из двери. Хантер, ты возьмешь восточную стенке. Джойс, приятель мой, бери западную. Господин Трелони, вы лучший стрелок, - берите вместе с Греем северную стенке, самую долгую, с пятью бойницами. Это самая страшная сторона. В случае если им удастся добежать до нее и стрелять в нас через бойницы, дело наше будет весьма не хорошо. А мы с тобой, Хокинс, никуда не годные стрелки. Мы будем заряжать мушкеты и помогать всем. Капитан был прав. Чуть солнце встало над вершинами деревьев, стало жарко, и туман провалился сквозь землю. Скоро песок начал обжигать нам пятки и на бревнах сруба выступила растопленная смола. Мы скинули камзолы, расстегнули вороты у рубах, засучили до плеч рукава. Любой стоял на своем посту, разгоряченный жарой и тревогой. Так прошел час. - Сатана! - сказал капитан. - Делается скучно. Грей, засвисти какую-нибудь песню. В это мгновение в первый раз стало ясно, что на нас готовится атака. - Разрешите задать вопрос, господин, - сказал Джойс, - в случае если я замечу кого-нибудь, я должен стрелять? - Само собой разумеется! - крикнул капитан. - Благодарю, господин, - сказал Джойс все так же нормально и вежливо. Ничего не произошло, но вопрос Джойса вынудил нас всех насторожиться. Стрелки держали мушкеты наготове, а капитан стоял среди сруба, сжав губы и нахмурив лоб. Так прошло пара секунд. Внезапно Джойс просунул в бойницу свой мушкет и выстрелил. Звук его выстрела еще не успел затихнуть, как нас стали обстреливать со всех сторон, залп за залпом. Пара пуль ударилось в бревна частокола. Но вовнутрь не залетела ни одна, и, в то время, когда дым рассеялся, около частокола и в лесу было негромко и нормально, как прежде. Ни одна веточка не шевелилась. Ни одно дуло не поблескивало в кустах. Наши враги как через землю провалились. - Попал ты в кого-нибудь? - задал вопрос капитан. - Нет, господин, - ответил Джойс. - Думается, не попал, господин. - Да и то хорошо, что правду говоришь, - проворчал капитан Смоллетт. - Заряди его ружье, Хокинс. Как вам думается, врач, сколько на вашей стороне было выстрелов? - Я могу ответить точно, - сказал врач Ливси, - три выстрела. Я видел две вспышки - две рядом и одну дальше, к западу. - Три! - повторил капитан. - А какое количество на вашей, господин Трелони? Но тут ответить пришлось тяжело. С севера стреляли большое количество. Сквайр уверял, что было всего семь выстрелов, а Грей - что их было восемь либо девять. С востока и запада выстрелили лишь по одному разу. Разумеется, атаки следовало ожидать с севера, а с других сторон стреляли, лишь дабы отвлечь наше внимание. Но капитан Смоллетт не поменял своих распоряжений. - В случае если разбойникам удастся перелезть через частокол, - сказал он, - они смогут захватить любую незащищенную бойницу и перестрелять нас всех, как крыс, в нашей собственной крепости. Но, времени для размышлений у нас было мало. На севере неожиданно раздался громкий крик, и небольшой отряд пиратов, выскочив из лесу, бросился к частоколу. В то же мгновение нас опять начали обстреливать со всех сторон. В открытую дверь влетела пуля и раздробила мушкет доктора в щепки. Нападающие лезли через частокол, как мартышки. Сквайр и Грей стреляли опять и опять. Трое упали - один вовнутрь, двое наружу. Но, один из них, возможно, напуган, а не ранен, поскольку на данный момент же быстро встал на ноги и скрылся в лесу. Двое лежали на земле, один убежал, четверо благополучно перелезли через частокол. Семеро либо восьмеро остальных пиратов, имевших, разумеется, по нескольку мушкетов любой, непрерывно обстреливали, сидя в чаще, наш дом. Но обстрел данный не принес нам никакого вреда. Четверо проникших вовнутрь частокола, крича, бежали к зданию. Засевшие в лесу также кричали, дабы подбодрить товарищей. Наши стрелки стреляли не прекращая, но так спешили, что, думается, не попали ни разу. В один миг четверо пиратов взобрались на бугор и напали на нас. Голова Джоба Эндерсона, боцмана, появилась в средней бойнице. - Бей их! Бей их! - плакал он громовым голосом. В то же мгновение другой пират, схватив за дуло мушкет Хантера, выдернул его, просунул в бойницу и ударил Хантера прикладом с таковой силой, что несчастный без эмоций повалился на пол. Тем временем третий, благополучно обежав около дома, нежданно появился в дверях и бросился с кортиком на доктора. Мы оказались в таком положении, в каком до сих пор были наши враги. Только что мы стреляли из-под прикрытия в незащищенных пиратов, а сейчас сами, ничем не защищенные, должны были вступить врукопашную с врагом. Сруб заволокло пороховым дымом, но это выяснилось нам на руку: благодаря дымовой завесе мы и остались в живых. В ушах у меня гудело от криков, стонов и пистолетных выстрелов. - На набег, вперед, врукопашную! Кортики! - закричал капитан. Я схватил со штабеля кортик. Кто-то другой, также хватая кортик, резнул им меня по суставам пальцев, но я кроме того не почувствовал боли. Я ринулся в дверь, на солнечный свет. Кто-то выскочил за мной следом - не знаю кто. Прямо передо мной врач гнал вниз по склону бугра напавшего на него пирата. Я видел, как одним ударом врач вышиб у него из рук оружие, позже полоснул кортиком по лицу. - Около дома! Около дома! - закричал капитан. И, не обращая внимания на общее смятение и шум, я подметил перемену в его голосе. Машинально подчиняясь команде, я развернул к востоку, с поднятым кортиком обогнул угол дома и сходу встретился лицом к лицу с Эндерсоном. Он заревел, и его тесак взвился над моей головой, блеснув на солнце. Я опоздал кроме того струсить. Уклоняясь от удара, я оступился в мягком песке и покатился вниз головой по откосу. В то время, когда я на протяжении атаки выскочил из двери, другие пираты уже лезли через частокол, дабы покончить с нами. Один из них, в красном ночном колпаке, держа кортик в зубах, уже закинул ногу, готовясь спрыгнуть. Мое падение с бугра случилось так быстро, что, в то время, когда я поднялся на ноги, все оставалось в том же положении: пират в красном колпаке сидел в той же позе, а голова другого лишь высунулась из-за частокола. И все же в эти пара мгновений сражение окончилось, и победа осталась за нами. Грей, выскочивший из двери за мной, уложил на месте высокого боцмана, перед тем как тот успел вторично замахнуться ножом. Другой пират был убит у бойницы в тот миг, в то время, когда он планировал выстрелить вовнутрь дома. Он корчился на песке в предсмертной агонии, не производя из рук дымящегося пистолета. Третьего, как я уже сказал, заколол врач. Из четверых пиратов, перелезших через частокол, в живых остался лишь один. Кинув свой кортик на поле сражения, он, полный смертельного кошмара, карабкался на частокол, дабы удрать, и все время срывался. - Стреляйте! Стреляйте из дома! - кричал врач. - А вы, молодцы, под прикрытие! Но слова его пропали даром. Никто не выстрелил. Последний из атакующих благополучно перелез через частокол и скрылся совместно со всеми в лесу. Через минуту из нападающих никого не осталось, за исключением пяти человек: четверо лежали в упрочнения и один снаружи. Врач, Грей и я бросились в дверь, под защиту толстых стен сруба. Оставшиеся в живых имели возможность каждую минуту добежать до своих мушкетов и снова открыть стрельбу. Пороховой дым рассеялся, и мы сходу заметили, какой ценой досталась нам победа. Хантер лежал без эмоций около своей бойницы. Джойс, с простреленной головой, затих навеки. Сквайр поддерживал капитана, и лица у обоих были бледны. - Капитан ранен! - сказал господин Трелони. - Все убежали? - задал вопрос господин Смоллетт. - Все, кто имел возможность, - ответил врач. - Но пятерым уже не бегать ни при каких обстоятельствах! - Пятерым! - вскричал капитан. - Не так не хорошо. У них выбыло из строя пятеро, у нас лишь трое - значит, нас сейчас четверо против девяти. Это лучше, чем было сначала: семеро против девятнадцати [на самом деле в живых скоро осталось лишь восемь разбойников, по причине того, что человек, подстреленный мистером Трелони на борту шхуны, погиб в тот же вечер; но, само собой разумеется, мы определили об этом существенно позже].

    * ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА МОРЕ *

    22. КАК НАЧАЛИСЬ МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА МОРЕ

Чтобы брови росли гуще

Разбойники не возвращались. Ни один из них кроме того не выстрелил из лесу. "Они взяли свой паек на сегодня", - выразился о них капитан. Мы имели возможность нормально перевязывать раненых и готовить обед. Стряпали на данный раз сквайр и я. Не обращая внимания на опасность, мы предпочли стряпать во дворе, но и в том направлении до нас доносились страшные стоны наших раненых. Из восьми человек, пострадавших в сражении, остались в живых лишь трое: пират, подстреленный у бойницы, Хантер и капитан Смоллетт. Положение двух первых было неисправимое. Пират скоро погиб на протяжении операции; Хантер, не обращая внимания на все наши усилия, так и не очнулся . Он прожил целый сутки, звучно дыша, как дышал по окончании удара тот ветхий пират, который остановился у нас в трактире. Но ребра у Хантера были сломаны, череп разбит при падении, и в следующую ночь он без стона, не приходя в сознание, скончался. Раны капитана были мучительны, но неопасны. Ни один орган не был очень сильно поврежден. Пуля Эндерсона - первым выстрелил в капитана Джоб - пробила ему лопатку и задела легкое. Вторая пуля коснулась икры и повредила связки. Врач уверял, что капитан обязательно поправится, но в течение нескольких недель ему нельзя ходить, нельзя двигать рукой и запрещено большое количество говорить. Случайный порез у меня на пальце оказался пустяком. Врач Ливси залепил царапину пластырем и нежно потрепал меня за уши. По окончании обеда сквайр и врач уселись около капитана и стали совещаться. Заседание окончилось практически сразу после полудня. Врач взял шляпу и пистолеты, сунул за пояс кортик, положил в карман карту, повесил себе на плечо мушкет и, перебравшись через частокол с северной стороны, быстро провалился сквозь землю в чаще. Мы с Греем сидели в дальнем углу сруба, дабы не слышать, о чем говорят наши старшие. Грей был так удивлен необычным поступком доктора, что вынул изо рта трубку и забыл опять положить ее в рот. - Что за чертовщина! - сказал он. - Уж не спятил ли врач Ливси с ума? - Не думаю, - ответил я. - Из нас всех он спятит с ума последним. - Пожалуй что и без того, - сказал Грей. - Но если он в здравом уме, значит, это я сумасшедший. - Просто у доктора имеется какой-то замысел, - растолковал я. - По-моему, он отправился повидаться с Беном Ганном. Как позже выяснилось, я был прав. В это же время жара в срубе становилась невыносимой. Полуденное солнце накалило песок во дворе, и в голове у меня зашевелилась дикая идея. Я начал завидовать врачу, который шел по прохладным лесам, слушал птичек, вдыхал смолистый запах сосен, тогда как я жарился в этом проклятом пекле, где одежда прилипала к горячей смоле, где все было вымазано людской кровью, где около валялись мертвецы. Отвращение, которое внушала мне наша крепость, было практически так же громадно, как и ужас. Я мыл пол, я мыл посуду - и с каждой минутой ощущал все большее отвращение к этому месту и все посильнее завидовал врачу. Наконец я случайно оказался около мешка с сухарями. Меня никто не видел. И я начал готовиться к бегству: набил сухарями оба кармана своего камзола. Вы имеете возможность назвать меня глупцом. Я поступал легкомысленно, я шел на отчаянный риск, но я принял все предосторожности, какие конкретно были в моей власти. Эти сухари не разрешат мне умереть с голоду по крайней мере два дня. После этого я захватил два пистолета. Пули и порох были у меня, и я ощущал себя превосходно вооруженным. Замысел мой, в сущности, был сам по себе не так уж нехорош. Я желал пойти на песчаную косу, отделяющую с востока нашу бухту от открытого моря, найти белую гора, которую я увидел день назад вечером, и взглянуть, не под ней ли Бен Ганн прячет свою лодку. Дело это было, по-моему, стоящее. Но я знал точно, что меня ни за что не отпустят, и решил удрать. Очевидно, это был таковой плохой путь для осуществления моих намерений, что и намерение становилось неправильным, но не забудьте, что я был мальчишкой и уже решил. Скоро для бегства представился эргономичный случай. Сквайр и Грей делали перевязку капитану. Путь был свободен. Я перелез через частокол и скрылся в чаще. Перед тем как мое отсутствие обнаружилось, я ушел уже так на большом растоянии, что не имел возможности услышать никаких окриков. Эта вторая моя безумная выходка была еще хуже первой, поскольку в крепости осталось лишь двое здоровых людей. Но, как и первая, она помогла нам спастись. Я направился прямо к восточному берегу острова, поскольку не желал идти по обращенной к морю стороне косы, дабы меня не увидели со шхуны. Сутки уже клонился к вечеру, не смотря на то, что солнце стояло еще высоко. Идя через лес, я слышал впереди не только постоянный грохот прибоя, вместе с тем шум ветвей и шелест листьев. Это означало, что сейчас морской бриз посильнее, чем в большинстве случаев. Скоро повеяло прохладой. Еще пара шагов - и я вышел на опушку. Передо мной до самого горизонта простиралось озаренное солнцем море, а около берега кипел и пенился прибой. Я ни разу не видел, дабы море около Острова Сокровищ было нормально. Кроме того в ясные дни, в то время, когда солнце сияет ослепительно и воздушное пространство неподвижен, огромные валы с грохотом катятся на внешний берег. На острове чуть ли существует такое место, где возможно было бы укрыться от шума прибоя. Я шел по берегу, наслаждаясь прогулкой. Наконец, решив, что я зашел уже достаточно на большом растоянии на юг, я с опаской пополз под прикрытием густых кустов вверх, на хребет косы. Сзади меня было море, впереди бухта. Морской ветер, как бы утомившись собственной гневом, утихал. Его поменяли легкие воздушные течения с юга и юго-востока, каковые несли с собой густой туман. В проливе, защищенном Островом Скелета, была такая же неподвижная свинцово-тусклая вода, как в тот сутки, в то время, когда мы в первый раз его заметили. "Испаньола" вся, от вершины мачты до ватерлинии, с повисшим тёмным флагом, отражалась, как в зеркале. Около корабля я заметил ялик. На корме сидел Сильвер. Его я определил бы на любом расстоянии. Он говорил с двумя пиратами, перегнувшимися к нему через борт корабля. У одного из них на голове торчал красный колпак. Это был тот самый подлец, который сравнительно не так давно перелезал через частокол. Они болтали и смеялись, но меня отделяла от них целая миля, и, ясно, я не имел возможности расслышать ни слова. Позже до меня донесся ужасный, нечеловеческий крик. Сперва я испугался, но после этого определил голос Капитана Флинта, попугая. Мне кроме того почудилось, что я рассмотрел пеструю птицу на руке у Сильвера. Ялик отчалил и понесся к берегу, а человек в красном колпаке совместно со своим товарищем спустился в каюту. Солнце скрылось за Подзорной Трубой, туман сгустился, быстро темнело. Я осознал, что нельзя терять ни минуты, в случае если я желаю отыскать лодку сейчас. Белая гор была хорошо видна через заросли, но находилась она довольно далеко, приблизительно одну восьмую мили по косе, и я израсходовал много времени, дабы до нее добраться. Довольно часто я полз на четвереньках в кустах. Была уже практически ночь, в то время, когда я коснулся руками шершавых боков скалы. Под ней находилась маленькая ложбина, поросшая зеленым мохом. Эта ложбина была скрыта от взглядов песчаными дюнами и низким кустарником, чуть достигавшим моих колен. В ее глубине я заметил шатер из козьих шкур. В Англии такие шатры возят с собой цыгане. Я спустился в ложбину, немного поднял край шатра и отыскал там лодку Бена Ганна. Из всех самодельных лодок эта была, так сказать, самая самодельная. Бен сколотил из крепкого дерева кривобокую раму, обшил ее козьими шкурами мехом вовнутрь - вот и вся лодка. Не знаю, как выдерживала она взрослого человека - кроме того я помещался в ней с большим трудом. В я отыскал весьма низкую скамью, подпорку для ног и весло с двумя лопастями. Ни при каких обстоятельствах прежде я не видел плетеных рыбачьих челнов, на которых плавали древние англичане. Но потом мне удалось познакомиться с ними. Дабы вы яснее представили себе лодку Бена Ганна, скажу, что она была похожа на самое первое и самое неудачное из этих суденышек. И все же она владела главными преимуществами старого человека: была легка, и ее вольно возможно было переносить с места на место. Сейчас, вы имеете возможность поразмыслить, раз я отыскал лодку, мне оставалось возвратиться в блокгауз. Но тем временем в голове у меня появился новый замысел. Я был так доволен этим замыслом, что никакому капитану Смоллетту не удалось бы вынудить меня от него отказаться. Я задумал, пользуясь ночной темнотой, подплыть к "Испаньоле" и перерезать якорный канал. Пускай течение выкинет ее на берег где угодно. Я был убежден, что разбойники, взявшие таковой отпор этим утром, планируют поднять якорь и уйти в море. Этому нужно помешать, пока не поздно. На корабле в распоряжении вахтенных не осталось ни одной шлюпки, и, следовательно, эту затею возможно выполнить без особенного риска. Поджидая, в то время, когда совсем стемнеет, я сел на песок и принялся грызть сухари. Тяжело представить себе ночь, более подходящую для задуманного мною предприятия. Все небо заволокло густым туманов. В то время, когда погасли последние дневные лучи, полная тьма окутала Остров Сокровищ. И в то время, когда наконец я, взвалив на плечи челнок, вышел из лощины и, спотыкаясь, побрел к воде, среди полного мрака светились лишь два огонька: в первом я определил большой костер на берегу, на болоте, около которого пьянствовали пираты; другой огонек был, в сущности, заслонен от меня: это светилось кормовое окно корабля, развёрнутого ко мне носом. Я видел лишь световое пятно озаренного им тумана. Отлив уже начался, и между берегом и водой обнажился широкий пояс мокрого песка. Большое количество раз я по щиколотку погружался в жидкую грязь, перед тем как нагнал отступающую воду. Пройдя пара шагов вброд, я проворно спустил челнок на поверхность воды, килем вниз.

Чтобы брови росли гуще

    23. ВО ВЛАСТИ ОТЛИВА

Челнок, как я и предполагал, оказался в полной мере подходящим для человека моего роста и веса. Был он легок и подвижен, но вместе с тем до таковой степени кривобок и вертляв, что руководить им не было возможности. Делай с ним что желаешь, из кожи лезь, а он все кружится да кружится. Сам Бен Ганн позже признавался, что плавать на этом челноке может только тот, кто "уже привык к его норову". Очевидно, я еще не успел привыкнуть к "норову" челнока. Он с радостью плыл в любом направлении, помимо этого, которое было мне необходимо. Значительно чаще он поворачивал к берегу, и, не будь отлива, я ни за что не добрался бы до корабля. На мое счастье, отлив подхватил меня и понес. Он нес меня прямо к "Испаньоле". Сперва я увидел пятно, которое было еще темнее, чем окружающая тьма. Позже различил очертания корпуса и мачт. И через мгновение (по причине того, что чем дальше я заплывал, тем стремительнее гнал меня отлив) я оказался около якорного каната и ухватился за него. Якорный канат был натянут, как тетива, - с таковой силой корабль стремился сорваться с якоря. Под его дном отлив бурлил и шумел, как горный поток. Один удар моего ножа - и "Испаньола" помчится в том направлении, куда ее понесет течение. Но я своевременно додумался, что туго натянутый канат, в случае если его перерезать сходу, ударит меня с силой лошадиного копыта. Челнок мой перевернется, и я отправлюсь ко дну. Я остановился и принялся ожидать. Если бы не успешный случай, я, возможно, отказался бы в итоге от своего намерения. Но легкий ветерок, сперва юго-восточный, позже южный, с наступлением ночи мало-помалу преобразовывался в юго-западный. Пока я медлил, налетевший неожиданно шквал двинул "Испаньолу" против течения. Канат, к моей великой эйфории, ослабел, и рука моя, которой я за него держался, на мгновение погрузилась в воду. Осознав, что нельзя терять ни секунды, я выхватил свой складной нож, открыл его зубами и одно за другим принялся перерезать волокна каната. В то время, когда осталось перерезать всего два волокна, канат натянулся снова, и я начал поджидать следующего порыва ветра. Из каюты в далеком прошлом уже доносились громкие голоса. Но, сказать по правде, я так был поглощен своим делом, что не обращал на них никакого внимания. Сейчас от нечего делать я начал прислушиваться. Я определил голос второго боцмана, Израэля Хендса, того самого, который некогда был у Флинта канониром. Другой голос принадлежал, без сомнения, моему другу в красном колпаке. Оба, если судить по голосам, были вдребезги пьяны и продолжали выпивать. Один из них с пьяным криком открыл кормовой иллюминатор и что-то бросил в воду - по всей видимости, пустую бутылку. Но, они не только выпивали: они бешено ссорились. Ругательства сыпались градом, и время от времени мне казалось, что дело доходит до драки. Но голоса стихали, и ссора прекращалась; позже появлялась опять, дабы через пара мин. закончиться снова. На берегу между стволами деревьев я видел пламя костра. Там кто-то пел старинную неинтересную, однообразную матросскую песню с завывающей трелью в конце каждой строки. На протяжении нашего плавания я большое количество раз слышал эту песню. Она была так долга, что ни один певец не имел возможности пропеть ее всю и тянул , пока у него хватало терпения. Я запомнил из нее лишь пара слов: Все семьдесят пять не возвратились домой - Они потонули в пучине морской. Я поразмыслил, что эта грустная песня, возможно, в полной мере соответствует печали, охватившей пиратов, каковые утратили этим утром стольких товарищей. Но скоро я убедился своими глазами, что в конечном итоге эти морские преступники бесчувственны, как море, по которому они плавают. Наконец снова налетел порыв ветра. Шхуна опять двинулась ко мне в темноте. Я почувствовал, что канат опять ослабел, и одним мощным ударом перерезал последние волокна. На мой челнок ветер не оказывал никакого влияния, и я неожиданно оказался под самым бортом "Испаньолы". Шхуна медлительно поворачивалась около собственной оси, увлекаемая течением. Я греб приложив все возможные усилия, каждое мгновение ожидая, что меня опрокинет. Но шхуна тянула мой челнок за собой, я никак не имел возможности расстаться с ней и лишь медлительно передвигался от носа к корме. Наконец она начала удаляться, и я уже сохранял надежду избавиться от страшного соседства. Однако тут в руки мне попался конец висевшего на корме каната. Я в тот же час же ухватился за него. Для чего я сделал это, не знаю. Возможно, бессознательно. Но в то время, когда канат оказался в моих руках и я убедился, что он привязан прочно, мною внезапно овладело любопытство, и я решил посмотреть в иллюминатор каюты. Перебирая руками, я подтянулся на канате. Мне это угрожало ужасной опасностью: челнок имел возможность опрокинуться каждую секунду. Приподнявшись, я заметил часть каюты и потолок. Тем временем шхуна и ее спутник, челнок, быстро неслись по течению. Мы уже поравнялись с костром на берегу. Корабль звучно "заговорил", как выражаются моряки, другими словами начал с шумом рассекать волны, и, пока я не посмотрел в окно, я не имел возможности осознать, из-за чего покинутые для охраны разбойники не поднимают тревоги. Но одного взора хватало, чтобы выяснить все. А я, стоя в своем зыбком челноке, имел возможность вправду кинуть в каюту лишь один взор. Хендс и его товарищи, ухватив друг друга за горло, дрались не на жизнь, а на смерть. Я опустился на скамейку. Еще мгновение - и челнок опрокинулся бы. Передо мной все еще мелькали свирепые, налитые кровью лица пиратов, озаренные тусклым светом коптящей лампы. Я зажмурился, дабы дать глазам опять привыкнуть к темноте. Нескончаемая баллада наконец закончилась, и пирующие у костра затянули привычную мне песню: Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо, и бутылка рому! Выпивай, и сатана тебя доведет до конца. Йо-хо-хо, и бутылка рому! Размышляя о том, что на данный момент вытворяют ром и сатана в каюте "Испаньолы", я с удивлением почувствовал неожиданный толчок. Мой челнок резко накренился и сильно переменил курс. Быстрота течения до странности увеличилась. Я открыл глаза. Около меня, искрясь легким фосфорическим светом, шумели, пенясь гребнями, небольшие волны. "Испаньола", за которой меня несло в нескольких ярдах, также, казалось, поменяла свой курс. Я смутно видел ее мачты в чёрном небе. Да, чем больше я всматривался, тем жёстче убеждался, что ее сейчас несет к югу. Я обернулся, и сердце мое чуть не разорвалось от страха: костер горел сейчас именно у меня за спиной. Значит, течение сильно развернуло вправо, увлекая за собой и высокую шхуну, и мой легкий, танцующий челнок. Бурный поток, шумя все громче, поднимая все более высокую рябь, тащил нас через узкий пролив в открытое море. Неожиданно шхуна сделала еще один поворот, на двадцать градусов по крайней мере, и в то же мгновение я услышал сперва один крик, позже другой. Раздался топот ног по трапу, и я осознал, что пьяные прекратили драться. Беда протрезвила обоих. Я лег на дно моей жалкой ладьи и отдался на произвол судьбы. Выйдя из пролива, мы попадем в неистовые буруны, каковые быстро избавят меня от всех хлопот. Смерти я не опасался, но было мучительно лежать в бездействии и ожидать, в то время, когда она наступит. Так пролежал я пара часов. Волны швыряли меня и обдавали брызгами. Любая новая волна угрожала мне верной смертью. Но мало-помалу мной овладела усталость. Не обращая внимания на целый кошмар моего положения, я оцепенел и впал в забытье. В то время, когда я заснул, мне приснились родные места и ветхий "Адмирал Бенбоу".

    24. В ЧЕЛНОКЕ

В то время, когда я проснулся, было уже совсем светло. Я заметил, что меня несет вдоль юго-западного берега Острова Сокровищ. Солнце уже взошло, но его заслоняла громада Подзорной Трубы, спускавшаяся к морю неприступными горами. Буксирная Голова и бугор Бизань-мачты находились у меня под боком. Бугор был гол и черён, а Голову окружали утесы в сорок-пятьдесят футов высотой и груды опрокинутых скал. От меня до острова было не больше четверти мили. Я решил взять весло и грести к берегу. Но я скоро принужден был отказаться от этого намерения: между опрокинутыми горами бесновались и плакали буруны. Огромные волны друг за другом взвивались вверх с грохотом, в брызгах и в пене. Я видел, что, приблизившись к берегу, я или погибну в этих волнах, или понапрасну истрачу силы, пробуя взобраться на неприступные скалы. Но не только это пугало меня. На плоских, как столы, горах ползали какие-то большие скользкие чудовища, какие-то слизняки немыслимых размеров. Иногда они с шумом прыгали в воду и ныряли. Их было пара дюжин. Они лаяли, и оглушительное эхо утесов вторило их дикому лаю. Потом я выяснил, что это были морские львы, в полной мере безобидные животные. Но вид у них был ужасный, берег был неприступный, прибой с неистовой силой разбивался о скалы, и у меня пропала любая охота плыть к острову. Уж лучше погибнуть с голоду в открытом море, чем встретиться лицом к лицу с этими опасностями. Тем временем мне представилась другая возможность спастись. К северу от Буксирной Головы была обнажавшаяся на протяжении отлива долгая желтая песчаная отмель. И вдобавок севернее был другой мыс - тот самый, который на нашей карте был обозначен называющиеся Лесистого мыса. Он целый зарос громадными зелеными соснами, спускавшимися до самой воды. Я отыскал в памяти слова Сильвера о том, что вдоль всего западного берега Острова Сокровищ имеется течение, которое направляется к северу. Я осознал, что оно уже подхватило меня, и, решил, миновав Буксирную Голову, не тратить понапрасну сил и постараться пристать к Лесистому мысу, который казался мне значительно приветливее. В море была большая зыбь. С юга дул упорный нежный ветер, помогавший мне плыть по течению. Волны равномерно поднимались и опускались. Если бы ветер был порывистый, я бы в далеком прошлом потонул. Но и при ровном ветре возможно было лишь удивляться, как ловок мой маленький, легкий челнок. Лежа на дне и посматривая по сторонам, я неоднократно видел голубую вершину большой волны у себя над головой. Вот она обрушится на меня. Но мой челнок, подпрыгнув, как на пружинах, легко пританцовывая, взлетал на гребень и плавно опускался, как будто бы птица. Мало-помалу я до того осмелел, что кроме того попытался было грести. Но мельчайшее нарушение равновесия на данный момент же сказывалось на поведении моего челнока. Только я пошевелился, как он поменял свою плавную поступь, быстро слетел с гребня в водяную яму, так что у меня закружилась голова, и, подняв сноп брызг, зарылся носом в следующую волну. Перепуганный, мокрый, я снова лег на дно. Челнок, казалось, сходу опомнился и с прежней осторожностью понес меня дальше меж волн. Мне было ясно, что грести запрещено. Но каким же образом добраться до берега? Я струсил, но не утратил головы. В первую очередь стал с опаской вычерпывать своей матросской шапкой воду, после этого, замечая за ходом челнока, я попытался осознать, отчего он так легко скользит по волнам. Я увидел, что любая волна, представлявшаяся с берега либо с борта корабля огромной ровной и гладкой горой, в конечном итоге скорее похожа на цепь неровных холмов с остроконечными вершинами, со склонами и равнинами. Челнок, предоставленный самому себе, умело лавировал, каждый раз выбирал равнины, избегая крутых склонов и высоких вершин. "Превосходно, - решил я. - Основное - лежать смирно и не нарушать равновесия. Но при случае, в ровных местах, возможно иногда подгрести к берегу". Так я и сделал. Лежа на локтях в самом неудобном положении, я по временам взмахивал веслом и направлял челнок к острову. Это была нудная, медлительная работа, и все же я достиг некоторого успеха. Но, поравнявшись с Лесистым мысом, я осознал, что неминуемо пронесусь мимо, не смотря на то, что вправду берег был сейчас от меня всего в нескольких сотнях ярдов. Я видел прохладные зеленые вершины деревьев. Их раскачивал бриз. Я был уверен, что следующего мыса не пропущу. Время шло, и меня начала мучить жажда. Солнце сияло с ослепительной яркостью, тысячекратно отраженное в волнах. Морская вода высыхала у меня на лице, а также губы мои покрылись слоем соли. Горло у меня пересохло, голова болела. Деревья были так близко, так манили меня своей тенью! Но течение быстро пронесло меня мимо мыса. Да и то, что я заметил, опять оказавшись в открытом море, поменяло все мои замыслы. Прямо перед собой, на расстоянии полумили, а то и меньше, я заметил "Испаньолу", плывшую под всеми парусами. без сомнений, меня заметят и подберут. Жажда так мучила меня, что я кроме того не знал, радоваться этому либо огорчаться. Но долго раздумывать мне не пришлось, поскольку меня скоро охватило чувство удивления: "Испаньола" шла под гротом [грот - нижний парус на грот-мачте] и двумя кливерами [кливер - косой парус перед фок-мачтой]. Ее неординарной красоты снежно-белые паруса ослепительно серебрились на солнце. В то время, когда я в первый раз заметил ее, все паруса ее были надуты. Она держала курс на северо-запад. Я поразмыслил, что люди у нее на борту решили обойти остров кругом и возвратиться к месту прежней стоянки. После этого она все больше начала отклоняться к западу, и мне пришло в голову, что я уже увиден и что меня желают подобрать. Но внезапно она повернулась прямо против ветра и беспомощно остановилась с повисшими парусами. "Экие медведи! - сказал я себе. - Напились, должно быть, до бесчувствия". Хорошо бы влетело им от капитана Смоллетта за такое управление судном! Тем временем шхуна, переходя с галса на галс, сделала полный круг, поплыла стремительным ходом одну-две минуты, опять уставилась носом против ветра и опять остановилась. Так повторялось пара раз. "Испаньола" плыла то на север, то на юг, то на восток, то на запад, рукоплеща парусами и беспрерывно возвращаясь к тому курсу, который только что покинула. Мне стало ясно, что кораблем никто не руководит. Куда же девались люди? Они или мертвецки пьяны, или покинули судно. В случае если я попаду на борт, мне, возможно, удастся вернуть корабль его капитану. Течение увлекало челнок и шхуну с однообразной скоростью, но шхуна так часто меняла галсы, так довольно часто останавливалась, что практически не двигалась вперед. Если бы лишь я имел возможность усесться в челноке и начать грести, я, без сомнений, догнал бы ее. И внезапно мне вправду захотелось догнать ее. Жажда новых приключений охватила меня, а идея о питьевой воде удвоила мою безумную решимость. Я встал, и меня на данный момент же с ног до головы обдало волной. Но сейчас это меня не устрашило. Я сел и, собрав все силы, с опаской принялся грести. Я пустился вдогонку за не управляемой никем "Испаньолой". Один раз волны так бросили меня, что сердце у меня трепыхнулось, как птица. Я остановился и начал вычерпывать воду. Скоро, но, я мало привык к челноку и стал так с опаской направлять его среди бушующих волн, что лишь иногда небольшие клочья пены били меня по лицу. Расстояние между мной и шхуной быстро уменьшалось. Я уже имел возможность рассмотреть поблескивающую при поворотах медь румпеля [румпель - рычаг для управления рулем]. На палубе не было никого. Разбойники, возможно, сбежали. А если не сбежали, значит, они лежат мертвецки пьяные в кубрике. Там я их закрою и буду делать с кораблем все, что задумаю. Наконец мне посчастливилось: ветер на пара мгновений утих. Повинуясь течению, "Испаньола" медлительно повернулась около своей оси. Я заметил ее корму. Иллюминатор каюты был открыт. Над столом я заметил горящую лампу, не смотря на то, что уже давным-давно наступил сутки. Грот повис, как флаг. Шхуна замедлила движение, поскольку двигалась только по течению. Я пара отстал от нее, но сейчас, удвоив усилия, имел возможность опять догнать ее. Я был от нее уже в каких-нибудь ста ярдах, в то время, когда ветер опять надул ее паруса. Она развернула на левый галс и снова, скользя, понеслась по волнам, как ласточка. Вначале я пришел в отчаяние, позже был рад. Шхуна обрисовала круг и поплыла прямо на меня. Вот она покрыла половину, позже две трети, позже три четверти расстояния, которое нас разделяло. Я видел, как пенились волны под ее форштевнем [форштевень - носовая оконечность судна, продолжение киля]. Из моего маленького челночка она казалась мне огромной. Внезапно я осознал, какая опасность мне угрожает. Шхуна быстро приближалась ко мне. Времени для размышления у меня не оставалось. Необходимо было постараться спастись. Я был на вершине волны, в то время, когда нос шхуны прорезал соседнюю. Бушприт навис у меня над головой. Я быстро встал на ноги и подпрыгнул, загрузив челнок в воду. Рукой я ухватился за утлегарь [продолжение бушприта], а нога моя попала между штагом [штаг - снасть, поддерживающая мачту] и брасом [брас - снасть, служащая для поворота реи]. Замирая от кошмара, я повис в воздухе. Легкий толчок снизу разрешил мне понять, что шхуна потопила мой челнок и что уйти с "Испаньолы" мне уже никак нереально.

    25. Я СПУСКАЮ "РАДОСТНОГО РОДЖЕРА"

Чуть я взобрался на бушприт, как полощущийся кливер, щелкнув оглушительно, как будто бы пушечный выстрел, надулся и развернул на другой галс. Шхуна дрогнула до самого киля. Но через мгновение, не смотря на то, что остальные паруса все еще были надуты, кливер опять щелкнул и повис. От неожиданного толчка я чуть не слетел в воду. Безотлагательно, я пополз по бушприту и упал головой вниз на палубу. Я оказался на подветренной стороне бака. Грот скрывал от меня часть кормы. Я не видел ни одной живой души. Палуба, не мытая со дня мятежа, была загажена следами нечистых ног. Пустая бутылка с отбитым горлышком каталась взад и вперед. Неожиданно "Испаньола" снова отправилась по ветру. Кливера звучно щелкнули у меня за спиной. Руль сделал поворот, и корабль содрогнулся. В то же мгновение грота-гик [гик - горизонтальный шест, по которому натягивается нижняя кромка паруса; в этом случае - грота] откинулся в сторону, шкот [снасть для управления нижним концом паруса] заскрипел о блоки, и я заметил корму. На корме были оба пирата. "Красный колпак" непо-движно лежал на спине. Руки его были раскинуты, как у распятого, зубы оскалены. Израэль Хендс сидел у фальшборта [фальшборт - продолжение борта выше палубы], опустив голову на грудь. Руки его беспомощно висели; лицо, не обращая внимания на загар, было бело, как сальная свечка. Корабль поднимался на дыбы, как будто бы взбешенный конь. Паруса надувались, переходя с галса на галс, гики двигались с таковой силой, что мачта звучно стонала. Иногда нос врезался в волну, и тогда облака легких брызг взлетали над фальшбортом. Мой самодельный вертлявый челнок, сейчас погибший, значительно лучше справлялся с волнами, чем данный большой, оснащенный корабль. При каждом прыжке шхуны разбойник в красном колпаке подскакивал. Но, к кошмару моему, выражение его лица не изменялось - так же, как и прежде он усмехался, скаля зубы. А Хендс при каждом толчке скользил все дальше и дальше к корме. Мало-помалу докатился он до борта, и нога его повисла над водой. Я видел лишь одно его ухо и клок курчавых бакенбард. Тут я увидел, что около них на досках палубы темнеют полосы крови, и решил, что на протяжении пьяной схватки они закололи друг друга. И внезапно, в то время, когда корабль на пара мгновений остановился, Израэль Хендс с легким стоном продвинулся на свое прежнее место. Данный страдальческий стон, свидетельствовавший о крайней усталости, и его отвисшая нижняя челюсть разжалобили меня на мгновение. Но я отыскал в памяти разговор, который подслушал, сидя в бочке из-под яблок, и жалость моя в тот же час же прошла. Я подошел к грот-мачте. - Вот я снова на шхуне, господин Хендс, - проговорил я насмешливо. Он еле поднял на меня глаза, но кроме того не выразил удивления - до таковой степени был пьян. Он сказал лишь одно слово: - Бренди! Я осознал, что времени терять запрещено. Проскользнув под грота-гиком, загородившим палубу, я по трапу сбежал в каюту. Тяжело себе представить, какой там был разгром. Замки у всех ящиков были сломаны. Разбойники, возможно, искали карту. Пол был покрыт слоем грязи, которую разбойники нанесли на подошвах из того болотистого места, где они пьянствовали. На перегородках, выкрашенных белой краской и украшенных золотым багетом, остались следы нечистых пальцев. Десятки пустых бутылок, повинуясь качке, со звоном перекатывались из угла в угол. Одна из медицинских книг доктора лежала раскрытая на столе. В ней не хватало хорошей половины страниц; возможно, они были вырваны для раскуривания трубок. Среди всего этого безобразия так же, как и прежде чадила тусклая лампа. Я посмотрел в погреб. Бочонков не было; немыслимое количество опорожненных бутылок валялось на полу. Я осознал, что все пираты сначала мятежа не протрезвлялись ни разу. Пошарив, я все-таки отыскал одну недопитую бутылку бренди для Хендса. Для себя я взял мало сухарей, мало сушеных фруктов, полную горсть изюму и кусок сыру. Поднявшись на палубу, я сложил все это около руля, подальше от боцмана, дабы он не имел возможности достать. Я всласть напился воды из анкерка [анкерок - бочонок с водой] и лишь после этого протянул Хендсу бутылку. Он выпил не меньше половины и только тогда оторвал горлышко бутылки ото рта. - Клянусь громом, - сказал он, - это-то мне и было необходимо! Я уселся в угол и стал имеется. - Очень сильно ранены? - задал вопрос я его. Он сказал каким-то лающим голосом: - Будь тут врач, я бы быстро поправился. Но, сам видишь, мне не везет. А эта крыса умерла, - прибавил он, кивнув в сторону человека в красном колпаке. - Плохой был моряк. А ты откуда взялся? - Я прибыл сюда, дабы руководить этим кораблем, господин Хендс, - сказал я. - Впредь до следующего распоряжения считайте меня своим капитаном. Он угрюмо взглянуть на меня, но ничего не сказал. Щеки у него легко порозовели, но вид был болезненный, и при каждом толчке корабля он валился на бок. - Кстати, - продолжал я, - мне не нравится данный флаг, господин Хендс. В случае если разрешите, я спущу его. Лучше совсем без флага, чем с этим. Я подбежал к мачте, снова уклоняясь от гика, дернул соответствующую веревку и, спустив проклятый тёмный флаг, бросил его за борт, в море. - Боже, храни короля! Долой капитана Сильвера! - крикнул я, размахивая шапкой. Он пристально следил за мной, не поднимая головы, и на его лице было выражение лукавства. - Я полаю. - сказал он наконец, - я полагаю, капитан Хокинс, что вы были бы не прочь высадиться на берег. Давайте поболтаем об этом. - Отчего же, - сказал я, - с громадным наслаждением, господин Хендс. Продолжайте. - И я снова возвратился к еде и начал уничтожать ее с громадным аппетитом. - Данный человек. - начал он, слабо кивнув в сторону трупа. - Его кликали О'Брайен. ирландец. Мы с ним поставили паруса и желали возвратиться в бухту. Но он погиб и смердит, как гнилая вода в трюме. Не знаю, кто сейчас будет руководить кораблем. Без моих указаний тебе с данной шхуной не совладать. Послушай, разреши мне поесть и попить, перевяжи рану ветхим шарфом либо платком, и за это я покажу тебе, как руководить кораблем. Согласен? - Лишь имейте в виду, - сказал я, - на стоянку капитана Кидда я возвращаться не планирую. Я желаю ввести корабль в Северную стоянку и там нормально пристать к берегу. - Хорошо! - вскрикнул он. - Разве я таковой идиот? Разве я не понимаю? Превосходно понимаю, что я сделал свой движение и проиграл, промахнулся и что выигрыш твой. Ну что же? Ты желаешь в Северную стоянку? Изволь. У меня так как выбора нет. Клянусь громом, я помогу тебе вести корабль хоть к самому помосту моей виселицы. Его слова показались мне не лишенными смысла. Мы заключили контракт. Через 180 секунд "Испаньола" уже шла по ветру вдоль берега Острова Сокровищ. Я сохранял надежду обогнуть Северный мыс еще до полудня, дабы войти в Северную стоянку до прилива. Тогда мы, ничем не рискуя, подведем "Испаньолу" к берегу, дождемся спада воды и высадимся. Я укрепил румпель, сошел вниз, разыскал свой личный сундучок и достал из него мягкий шелковый носовой платок, подаренный мне матерью. С моей помощью Хендс перевязал этим платком глубокую колотую кровоточащую рану в бедре. Мало закусив и хлебнув два-три глотка бренди, он заметно приободрился, сел прямее, начал говорить громче и отчетливее, сделался другим человеком. Дул попутный бриз. Корабль несся, как птица. Мелькали берега. Вид их изменялся с каждой минутой. Высокая часть острова осталась сзади. Мы спешили вдоль низкого песчаного берега, усеянного редкими карликовыми соснами. Но кончилась и она. Мы обогнули скалистый бугор - самый северный край острова. Мне нравилось руководить кораблем. Я наслаждался красивой солнечной погодой и красивыми берегами. Еды и питья было у меня всласть, совесть больше не укоряла меня за то, что я убегал из крепости, по причине того, что я одержал такую громадную победу. Я был бы всем доволен, если бы не глаза боцмана. Он с самым издевательским видом неотступно следил за мной, и на лице его иногда появлялась необычная улыбка. В данной улыбке было что-то бессильное и страдальческое - мрачная улыбка старика. И одновременно с этим было в ней что-то насмешливое, что-то предательское. Я работал, а он ухмылялся лукаво и следил, следил, следил за мной.

    26. ИЗРАЭЛЬ ХЕНДС

Чтобы брови росли гуще

Ветер, как бы стараясь нам угодить, из южного превратился в западный. Мы без всяких затруднений прошли от северо-восточной оконечности острова до входа в Северную стоянку. Но мы опасались войти в бухту, перед тем как прилив встанет выше, поскольку у нас не было якоря. Необходимо было ожидать. Боцман учил меня, как положить корабль в дрейф, и скоро я сделал громадные удачи. Позже мы оба без звучно уселись и принялись имеется. - Капитан, - сказал он наконец все с той же недоброй усмешкой, - тут валяется мой ветхий товарищ О'Брайен. Не выкинешь ли ты его за борт? Я человек не через чур щепетильный и не ощущаю угрызений совести, что послал его к праотцам . Но, по-моему, он мало украшает наш корабль. А как по-твоему? - У меня не хватит силы. Да, помимо этого, такая работа мне не по вкусу. По-моему, пускай лежит, - сказал я. - Что за несчастный корабль эта "Испаньола", Джим! - продолжал он, подмигнув. - какое количество людей убито на данной "Испаньоле" и какое количество бедных моряков погибло с того времени, как мы с тобой покинули Бристоль! Ни при каких обстоятельствах я не видел для того чтобы неудачного плавания. Вот и О'Брайен погиб - так как он и взаправду погиб? Я человек неученый, а ты можешь читать и считать. Скажи мне без обиняков, напрямик: мертвый так и останется мертвым либо когда-нибудь воскреснет? - Вы имеете возможность убить тело, господин Хендс, но не дух, - сказал я. - Знайте: О'Брайен на данный момент жив и следит за нами с того света. - Ах! - сказал он. - Как это обидно! Значит, я лишь даром израсходовал время. А но, духи, по-моему, громадного вреда принести не смогут. Я не опасаюсь духов, Джим. Слушай, я желаю попросить тебя спуститься в каюту и принести мне. линия подери, я забыл, что мне необходимо. да, принеси мне бутылочку вина, Джим. Это бренди через чур прочно для меня. Колебания боцмана показались мне подозрительными, и, согласиться, я не поверил, что вино нравится ему больше, чем бренди. Все это лишь предлог. Дело ясное: он желает, дабы я ушел с палубы. Но для чего ему это необходимо? Он избегает наблюдать мне в глаза. Взгляд все время блуждает по сторонам: то он поглядит на небо, то на мертвого О'Брайена. Он все время улыбается, кроме того кончик языка изо рта высовывает от избытка хитрости. Тут и младенец додумался бы, что он что-то замышляет. Но я и вида не подал, что я хоть что-нибудь подозреваю. - Вина? - задал вопрос я. - Превосходно. Но какого именно - белого либо красного? - Все равно, друг, - ответил он. - Только бы покрепче да побольше. - Хорошо. Я принесу вам портвейну, господин Хендс. Но придется его поискать. Я сбежал вниз, стараясь стучать башмаками как возможно громче. Позже снял башмаки, очень тихо прокрался по запасному коридору в кубрик, там встал по трапу и тихо высунул голову из переднего сходного тамбура. Хендс ни при каких обстоятельствах не додумался бы, что я замечаю за ним. И все же я принял все меры, дабы не привлечь к себе его внимания. И с первого же взора убедился, что самые нехорошие мои подозрения были в полной мере честны. Он поднялся на четвереньки и достаточно проворно пополз по палубе, не смотря на то, что его раненая нога, разумеется, очень сильно болела, поскольку при каждом движении он приглушенно стонал. В полминуты дополз он до водосточного желоба, у которого лежал корабельный канат, сложенный кольцом, и вытащил оттуда долги нож, либо, вернее, маленький кинжал, по самую рукоятку окрашенный кровью. Он осмотрел его, выпятив нижнюю челюсть, потрогал рукой острие и, быстро сунув его себе за пазуху, пополз обратно на прежнее место у фальшборта. Я определил все, что мне было необходимо. Израэль может двигаться, он вооружен. Раз он старался спровадить меня с палубы, значит, как раз я буду его жертвой. Что он планировал делать по окончании моей смерти - тащиться ли через целый остров от Северной стоянки к лагерю пиратов на болоте либо палить из пушки, призывая товарищей на помощь, - этого, само собой разумеется, я не знал. Я имел возможность доверять Хендсу в том, в чем наши интересы совпадали: мы оба желали привести шхуну в надёжное место, откуда ее возможно было бы вывести без особенного труда и риска. Пока это еще не сделано, жизнь моя в безопасности. Размышляя, я не терял времени: прокрался назад в каюту, надел башмаки, схватил бутылку вина и возвратился на палубу. Хендс лежал в том самом положении, в каком я его покинул, как будто бы тюк. Глаза его были прищурены, словно бы он был так не сильный, что не имел возможности выносить через чур броского света. Он поглядел на меня, привычным жестом отбил горлышко бутылки и разом выпил ее практически до дна, сказав, как в большинстве случаев говорится: - За твое здоровье! Позже, передохнув, достал из кармана плитку жевательного табаку и попросил меня отрезать маленькую частицу. - Будь хорош, отрежь, - сказал он, - а то у меня нет ножа, да и сил не хватит. Ах, Джим, Джим, я совсем развалился! Отрежь мне кусочек. Это последняя порция, которую мне доведется пожевать в моей жизни. Долго я не протяну. Скоро, скоро мне быть на том свете. - Хорошо, - сказал я. - Отрежу. Но на вашем месте. ощущая себя так не хорошо, я попытался бы покаяться перед смертью. - Покаяться? - задал вопрос он. - В чем? - Как - в чем? - вскрикнул я. - Вы не понимаете, в чем вам каяться? Вы поменяли своему долгу. Вы всю жизнь прожили в грехе, во лжи и в крови. Вон у ног ваших лежит человек, только что убитый вами. И вы задаёте вопросы меня, в чем вам каяться! Вот в чем, господин Хендс! Я сказал горячее, чем следовало, поскольку думал о кровавом кинжале, запрятанном у него за пазухой, и о том, что он задумал убить меня. А он выпил через чур много вина и потому отвечал мне с неординарной торжественностью. - Тридцать лет я плавал по морям, - сказал он. - Видел и нехорошее и хорошее, и штили и штормы, и голод, и поножовщину, и мало ли что еще, но поверь мне: ни разу не видел я, дабы добродетель приносила человеку хоть какую-нибудь пользу. Прав тот, кто ударит первый. Мертвые не кусаются. Вот и вся моя вера. Аминь. Послушай, - сказал он внезапно совсем другим голосом, - достаточно болтать чепуху. Прилив встал уже высоко. Слушай мою команду, капитан Хокинс, и мы с тобой поставим шхуну в бухту. Вправду, нам оставалось преодолеть не больше двух миль. Но плавание было тяжёлое. Вход в Северную стоянку оказался не только узким и мелководным, но и весьма извилистым. Пригодилось все наше внимание и умение. Но я был толковый исполнитель, а Хендс - отличный командир. Мы так искусно лавировали, так умело обходили все мели, что любо было наблюдать. Когда мы миновали оба мыса, нас со всех сторон окружила земля. Берега Северной стоянки так же густо заросли лесом, как берега Южной. Но сама бухта была дольше, уже и, честно говоря, скорее напоминала устье реки, чем бухту. Прямо перед нами в южном углу мы заметили полусгнивший остов разбитого корабля. Это было солидное трехмачтовое судно. Оно так долго простояло тут, что водоросли облепили его со всех сторон. На палубе рос кустарник, густо усеянный броскими цветами. Зрелище было печальное, но оно доказало нам, что эта бухта в полной мере пригодна для нашей стоянки. - Погляди, - сказал Хендс, - вон хорошее местечко, дабы причалить к берегу. Чистый, гладкий песок, ни при каких обстоятельствах никаких волн, кругом лес, цветы цветут на том корабле, как в саду. - А шхуна не застрянет на мели, в случае если мы причалим к берегу? - задал вопрос я. - С мели ее нетрудно будет снять, - ответил он. - На протяжении отлива протяни канат на тот берег, оберни его около одной из тех громадных сосен, конец тащи сюда назад и намотай на шпиль. Позже ожидай прилива. В то время, когда будет прилив, прикажи всей команде разом ухватиться за канат и тащить. И шхуна сама сойдет с мели, как юная красивая женщина. А сейчас, сынок, не зевай. Правее мало. так. прямо. правей. чуть-чуть левей. прямо. прямо. Он отдавал приказания, каковые я торопливо и четко выполнял. Неожиданно он крикнул: - Правь к ветру, приятель сердечный! Я изо всей силы налег на руль. "Испаньола" сильно повернулась и быстро подошла к берегу, заросшему низким лесом. Я был так увлечен всеми этими маневрами, что совсем позабыл о своем намерении пристально следить за боцманом. Меня интересовало лишь одно: в то время, когда шхуна дном коснется песка. Я забыл, какая мне угрожает опасность, и, перегнувшись через правый фальшборт, наблюдал, как под носом пенится вода. И пропал бы я без всякой борьбы, если бы неожиданное беспокойство не вынудило меня обернуться. Возможно, я услышал шорох либо невнимательно увидел движущуюся тень, возможно, во мне проснулся какой-то инстинкт, вроде кошачьего, но, обернувшись, я заметил Хендса. Он был уже совсем неподалеку от меня, с кинжалом в правой руке. Наши взоры встретились, и мы оба звучно закричали. Я закричал от кошмара. Он, как разъяренный бык, заревел от ярости и бросился вперед, на меня. Я отскочил к носу и выпустил из рук румпель, который сходу выпрямился. Данный румпель спас мне жизнь: он ударил Хендса в грудь, и Хендс упал. Перед тем как Хендс успел подняться на ноги, я выскочил из того угла, в который он меня загнал. Сейчас в моем распоряжении была вся палуба, и я имел возможность увертываться от него какое количество угодно. Перед грот-мачтой я остановился, вынул из кармана пистолет, прицелился и надавил собачку. Хендс шел прямо на меня. Курок щелкнул, но выстрела не последовало. Оказалось, что порох на затравке подмочен. Я проклял себя за свою неосторожность. Из-за чего я не перезарядил свое оружие? Так как времени у меня хватало! Тогда я не стоял бы безоружный, как овца перед мясником. Не обращая внимания на свою рану, Хендс двигался удивительно быстро. Седоватые волосы упали на его красное от бешенства и усилий лицо. У меня не было времени доставать свой второй пистолет. Помимо этого, я был уверен, что и тот подмочен, как данный. Одно было ясно: мне нужно не прямо отступать, а увертываться от Хендса, а то он загонит меня на нос, как сравнительно не так давно загнал на корму. В случае если это удастся ему, все девять либо десять вершков окровавленного кинжала вонзятся в мое тело. Я обхватил руками грот-мачту, которая была достаточно толста, и ожидал, напрягая любой мускул. Заметив, что я планирую увертываться, Хендс остановился. Пара секунд он притворялся, что на данный момент бросится на меня то справа, то слева. И я чуть-чуть поворачивался то влево, то вправо. Борьба была похожа на игру, в которую я столько раз игрался дома среди скал недалеко от бухты Тёмного Бугра. Но, само собой разумеется, на протяжении игры у меня сердце ни при каких обстоятельствах не стучало так дико. И все же легче было играться в эту игру мальчишке, чем ветхому моряку с глубокой раной в бедре. Я пара осмелел и стал кроме того раздумывать, чем кончится наша игра. "Само собой разумеется, - думал я, - я могу продержаться долго, но непременно он все же прикончит меня. " Пока мы стояли друг против друга, "Испаньола" неожиданно врезалась в песок. От толчка она очень сильно накренилась на левый бок. Палуба поднялась под углом в сорок пять градусов, через желоба хлынул поток воды, образовав на палубе около фальшборта широкую лужу. Мы оба утратили равновесие и покатились, практически обнявшись, прямо к желобам. Мертвец в красном колпаке, с раскинутыми, как прежде, руками, не легко покатился В том же направлении. Я с таковой силой ударился головой о ногу боцмана, что зубы у меня лязгнули. Но, не обращая внимания на ушиб, мне первому удалось быстро встать - на Хендса навалился мертвец. Неожиданный крен корабля сделал предстоящую беготню по палубе неосуществимой. Необходимо изобрести другой метод спасения, изобрести, не теряя ни секунды, по причине того, что мой враг на данный момент бросится на меня. Ванты бизань-мачты висели у меня над головой. Я уцепился за них, полез вверх и ни разу не перевел дыхания, пока не уселся на салинге [салинг - верхняя перекладина на мачте, складывающейся из двух частей]. Моя стремительность спасла меня: подо мной, на расстоянии полуфута от моих ног, блеснул кинжал. Раздосадованный неудачей, Израэль Хендс наблюдал на меня снизу с обширно открытым от удивления ртом. Я взял маленькую передышку. Безотлагательно, я снова зарядил пистолет. После этого для большей верности я перезарядил и второй пистолет. Хендс следил за мной с бессильной злобой. Он начал понимать, что положение его существенно ухудшилось. По окончании некоторого размышления он еле ухватился за ванты и, держа кинжал в зубах, медлительно пополз вверх, с громкими стонами волоча за собой раненую ногу. Я успел перезарядить оба пистолета, перед тем как он продвинулся на треть отделявшего нас расстояния. И тогда, держа по пистолету в руке, я заговорил с ним. - Еще один ход, господин Хендс, - сказал я, - и я вышибу ваши мозги! Мертвые, как вам известно, не кусаются, - прибавил я усмехаясь. Он сходу остановился. По лицу его я увидел, что он что-то обдумывает. Но думал он так не легко и без того медлительно, что я, радуясь своей безопасности, звучно расхохотался. Наконец, пара раз проглотив слюну, он заговорил. На лице его так же, как и прежде было выражение полнейшей растерянности. Он вынул изо рта мешающий ему сказать нож, но с места не двинулся. - Джим, - сказал он, - мы оба натворили большое количество лишнего, и ты и я. И нам необходимо заключить перемирие. Я бы прикончил тебя, если бы не данный толчок. Но мне ни при каких обстоятельствах не везет, ни при каких обстоятельствах! Делать нечего, мне, ветхому моряку, нужно будет уступить тебе, корабельному юнге. Я упивался его словами и весело посмеивался, надувшись, как будто бы петух, взлетевший на забор, но внезапно он взмахнул правой рукой. Что-то просвистело в воздухе, как стрела. Я почувствовал удар и резкую боль. Плечо мое было пригвождено к мачте. От страшной боли и от неожиданности - не знаю, обдуманно ли либо бессознательно, - я надавил оба курка. Мои пистолеты выстрелили и выпали у меня из рук. Но они упали не одни: с приглушенным криком боцман выпустил ванты и вниз головой полетел прямо в воду.

    27. "ПИАСТРЫ!"

Судно накренилось так очень сильно, что мачты повисли прямо над водой. Я сидел на салинге, как на насесте, и подо мной была вода залива. Хендс, взобравшийся не так высоко, как я, был ближе к палубе и упал в воду между мной и фальшбортом. Всего один раз вынырнул он на поверхность в окровавленной пене и погрузился навеки. В то время, когда вода успокоилась, я заметил его. Он лежал на чистом, ярком песке в тени судна. Две рыбки проплыли над его телом. Время от времени благодаря колебанию воды казалось, что он шевелится и пробует подняться. Но, он был вдвойне мертвецом: и прострелен пулей, и захлебнулся в воде. Он стал пищей для рыб на том самом месте, где планировал прикончить меня. Я ощущал тошноту, головокружение, испуг. Тёплые струйки крови текли у меня по спине и груди. Кинжал, пригвоздивший мое плечо к мачте, жег меня, как раскаленное железо. Но не боль страшила меня - такую боль я имел возможность бы вынести без стона, - меня ужасала идея, что я могу сорваться с салинга в эту спокойную зеленую воду, в том направлении, где лежит мертвый боцман. Я с таковой силой обеими руками вцепился в салинг, что стало больно пальцам. Я закрыл глаза, дабы не видеть опасности. Мало-помалу голова моя прояснилась, сердце начало биться спокойнее и ко мне возвратилось самообладание. В первую очередь я постарался извлечь кинжал. Но или он через чур глубоко вонзился в мачту, или нервы мои были через чур расстроены, но вытащить его мне никак не получалось. Дрожь охватила меня. И, как ни необычно, эта дрожь помогла мне. Кинжал задел меня лишь чуть-чуть, зацепив только клочок кожи, и, в то время, когда я задрожал, кожа порвалась. Кровь потекла посильнее прошлого, но я стал свободен. Но, мой камзол и рубаха все еще были пригвождены к мачте. Рванувшись, я освободился совсем. На палубу я возвратился по вантам правого борта. Никакая сила не вынудила бы меня спуститься по тем самым вантам, с которых только что сорвался Израэль. Я сошел в каюту и постарался перевязать себе рану. Она причиняла мне сильную боль. Кровь все еще текла. Но рана была не глубока и не страшна и не мешала мне двигать рукой. Я осмотрелся около. Сейчас корабль принадлежал мне одному, и я начал подумывать, как бы избавиться от последнего пассажира - от мертвого О'Брайена. Я уже сказал, что он скатился к самому фальшборту. Он лежал там, как ужасная, неуклюжая кукла. Огромная кукла, для того чтобы же роста, как живой человек, но лишенная всех красок и обаяния жизни. Совладать с ним мне было нетрудно - за время моих ужасных приключений я уже привык к мертвецам и практически прекратил их опасаться. Я поднял его за пояс, как мешок с отрубями, и одним взмахом бросил через борт. Он упал с громким всплеском. Красный колпак слетел у него с головы и поплыл. В то время, когда муть, поднятая падением трупа, улеглась, я четко заметил их обоих: О'Брайена и Израэля. Они лежали рядом. Вода, двигаясь, покачивала их. О'Брайен, не обращая внимания на свою юность, был совсем плешив. Он лежал, положив плешивую голову на колени своего убийцы. Стремительные рыбки проносились над ними обоими. Я остался на корабле один. Только что начался отлив. Солнце стояло уже так низко, что тени сосен западного берега пересекли бухту и достигли палубы. Подул вечерний бриз, и, не смотря на то, что с востока бухту защищал бугор с двумя вершинами, снасти начали гудеть, а паруса - раскачиваться и рукоплескать. Я заметил, что судну угрожает опасность. Быстро свернул я кливера и опустил их на палубу. Но опустить грот было куда тяжелее. В то время, когда шхуна накренилась, гик перекинулся за борт, и конец его с двумя-тремя футами паруса оказался кроме того под водой. От этого положение стало еще страшнее. Но задача была столь тяжела, что я ни к чему не решился прикоснуться. Наконец я вынул нож и перерезал фалы [фал - снасть, при помощи которой поднимают паруса]. Гафель [перекладина, к которой прикрепляется верхний край паруса] сходу опустился, и громадное брюхо повисшего паруса поплыло по водяной поверхности. Как я ни бился, я не имел возможности ничего сделать с ниралом [нирал - снасть для спуска парусов]. Это было выше моих сил. Ну что же, приходилось кинуть "Испаньолу" на произвол судьбы. Я так как и сам был кинут на произвол судьбы. Тем временем бухту окутали сумерки. Последние солнечные лучи, пробившись через лесную прогалину, сияли на парусах корабля, как драгоценные камни на королевской мантии. Становилось холодно. Вода, увлекаемая отливом, уходила, и шхуна все больше ложилась на бок. Я пробрался на нос и глянул вниз. Под носом было весьма мелко, и я, на всякий случай обеими руками уцепившись за канат, с опаской перелез через борт. Вода чуть доходила мне до пояса. Песок был плотный, изрытый волнами, и я бодро вышел на берег, покинув "Испаньолу" лежать на боку и полоскать свой парус в воде. Солнце зашло, и в соснах шумел ветер. Итак, морские мои похождения кончились. И кончились несомненной успехом: шхуна вырвана из рук преступников, и мы можем хоть на данный момент отправиться на ней в океан. Я грезил поскорее возвратиться домой, в нашу крепость, и похвастать своими подвигами. Возможно, меня легко пожурят за самовольную отлучку, но захват "Испаньолы" загладит все, а также сам капитан Смоллетт должен будет признать мои заслуги. Размышляя так, в красивом состоянии духа, я пустился в путь и направился к частоколу, за которым, как я полагал, меня поджидали приятели. Я хорошо не забывал, что самая восточная из речушек, впадающих в бухту капитана Кидда, начинается у двуглавого бугра. И я свернул налево, к этому бугру, рассчитывая перейти речку в самом узком месте. Лес был достаточно редкий. Шагая по косогору, я скоро обогнул край бугра и перешел речку вброд. Это было именно то место, где я встретил Бена Ганна. Я начал пробираться осмотрительнее, зорко посматривая по сторонам. Стало совсем мрачно. Пройдя через расселину между двумя вершинами бугра, я заметил на небе колеблющийся отблеск костра. Я решил, что, возможно, Бен Ганн готовит себе на пылающем костре ужин, и в глубине души подивился его неосторожности. В случае если данный отблеск вижу я, его может заметить и Сильвер из своего лагеря на болоте. Ночь становилась все чернее. Я еле находил дорогу. Двуглавый бугор сзади и вершина Подзорной Трубы справа помогали мне единственными вехами, но очертания их все больше расплывались во мраке. Тускло мерцали редкие звезды. В темноте я натыкался на кусты и сваливался в песчаные ямы. Внезапно стало мало ярче. Я глянул вверх. Бледное сияние озарило вершину Подзорной Трубы. Внизу, через чащу деревьев, я заметил что-то громадное, серебряное и осознал, что это взошла луна. Идти стало значительно легче, и я ускорил шаги. По временам я кроме того бежал - так не терпелось мне поскорее добраться до частокола. Но, вступив в рощу, окружающую нашу крепость, я отыскал в памяти об осторожности и отправился мало медленнее. Безрадосно кончились бы мои похождения, если бы я, принятый по ошибке за врага, был убит своими приятелями. Луна плыла все выше и выше. Все лесные полянки были залиты ее светом. Но прямо перед собой между деревьями я увидел какое-то сияние, совсем не похожее на лунное. Оно было горячее, краснее, а по временам как словно бы становилось чернее. Разумеется, это был костер, который дымился и покрывался золой. Что же там такое, линия возьми? Наконец я добрался до опушки. Западный край частокола был озарен луной. Целый другой частокол и самый дом находились во мраке, кое-где прорезанном долгими серебристыми полосами. А за домом пылал огромный костер. Его багровые отсветы ярко выделялись среди ласковых и бледных отсветов луны. Нигде никого. Тишина. Лишь ветер шумит в ветвях. Я остановился, удивленный и, пожалуй, мало испуганный. Мы ни при каких обстоятельствах не разводили громадных костров. По приказанию капитана мы постоянно берегли горючее. И я начал опасаться, не произошло ли чего-нибудь с моими приятелями, пока меня не было тут. Я пробрался к восточному краю упрочнения, все время держась в тени, и перелез через частокол в том месте, где темнота была гуще всего. Дабы не поднимать тревоги, я опустился на четвереньки и беззвучно пополз к углу дома. И внезапно облегченно набрался воздуха. Я терпеть не могу храпа; меня мучат люди, каковые храпят во сне. Но на данный раз громкий и мирный храп моих друзей показался мне музыкой. Он успокоил меня, как успокаивает на море восхитительный ночной крик вахтенного: "Все в порядке!" Одно мне было ясно: они дремлют без всякой охраны. Если бы вместо меня к ним подкрадывался на данный момент Сильвер со своей шайкой, ни один из них не заметил бы восхода солнца. Возможно, думал я, все это оттого, что капитан ранен. И снова я упрекнул себя за то, что покинул друзей в таковой опасности, в то время, когда им некого кроме того поставит на страже. Я подошел к двери и посмотрел вовнутрь. Там было так мрачно, что я ничего не имел возможности рассмотреть. Не считая храпа, слышался еще какой-то необычный звук: не то хлопанье крыльев, не то постукиванье. Вытянув вперед руки, я вошел в дом. "Я лягу на свое простое место, - поразмыслил я улыбнувшись, - а утром потешусь, глядя на их удивленные лица". Я споткнулся о чью-то ногу. Дремлющий перевернулся на другой бок, простонал, но не проснулся. И тогда в темноте раздался неожиданно резкий крик: "Пиастры! Пиастры! Пиастры! Пиастры! Пиастры!" И без того дальше, без передышки, без всякого трансформации голоса, как заведенные часы. Это Капитан Флинт, зеленый попугай Сильвера! Это он рукоплескал крыльями и стучал клювом, долбя обломок древесной коры. Вот кто защищал дремлющих лучше всякого часового, вот кто своим однообразным, надоедливым криком возвестил о моем появлении! У меня не было времени скрыться. Услышав резкий, звонкий крик попугая, дремлющие проснулись и быстро встали. Я услышал голос Сильвера. Он выругался и закричал: - Кто идет? Я ринулся бежать, но налетел на кого-то. Оттолкнув одного, я попал в руки другого. Тот прочно схватил меня. - Ну-ка, Дик, принеси сюда факел, - сказал Сильвер. Один разбойник выбежал из дома и возвратился с горящей головней.

    * ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. КАПИТАН СИЛЬВЕР *

    28. В ЛАГЕРЕ ВРАГОВ

Багряный свет головни озарил внутренность дома и подтвердил все самые нехорошие мои опасения. Пираты овладели блокгаузом и всеми нашими запасами. И бочонок с коньяком, и свинина, и мешки с сухарями находились на прошлых местах. К кошмару моему, я не увидел ни одного пленника. Разумеется, все приятели мои погибли. Сердце мое сжалось от горя. Из-за чего я не погиб вместе с ними. Лишь шестеро пиратов остались в живых, и они все были тут, предо мною. Пятеро, с красными, опухшими лицами, пробудившись от пьяного сна, быстро встали на ноги. Шестой лишь приподнялся на локте. Он был мертвенно-бледен. Голова его была перевязана окровавленной тряпкой. Значит, он ранен, и ранен сравнительно не так давно. Я отыскал в памяти, что на протяжении атаки мы подстрелили одного из пиратов, который после этого скрылся в лесу. Возможно, это он и был. Попугай сидел на плече у Долговязого Джона и чистил клювом перья. Сам Сильвер был бледнее и безрадостнее, чем прежде. На нем все еще красовался нарядный кафтан, в котором он приходил к нам для переговоров, но сейчас кафтан данный был перепачкан глиной и изодран шипами колючих кустов. - Эге, - сказал он, - да это Джим Хокинс, линия меня подери! Зашел в гости, а? Заходи, заходи, я неизменно рад ветхому приятелю. Он уселся на бочонок с бренди и начал набивать табаком свою трубку. - Дай-ка мне огонька, Дик, - попросил он. И, закурив, сказал: - Благодарю, приятель. Можешь положить головню. А вы, джентльмены, ложитесь, не стесняйтесь. Вы вовсе не обязаны стоять перед мистером Хокинсом навытяжку. Уж он простит нас, накажи меня всевышний! Итак, Джим, - продолжал он затянувшись, - ты тут. Какой приятный сюрприз для бедного ветхого Джона! Я с первого взора заметил, что ты ловкий небольшой, но сейчас я вижу, что ты прямо герой. Очевидно, я ни слова не сказал в ответ. Они поставили меня у самой стенки, и я стоял прямо, стараясь как возможно спокойнее смотреть Сильверу в лицо. Но в сердце моем было отчаяние. Сильвер невозмутимо затянулся раза два и заговорил опять. - Раз уж ты забрел к нам в гости, Джим, - сказал он, - я поведаю тебе все, что у меня на уме. Ты мне всегда был по сердцу, по причине того, что у тебя голова на плечах. Глядя на тебя, я вспоминаю то время, в то время, когда я был такой же юный и прекрасный. Я постоянно хотел, дабы ты присоединился к нам, взял свою долю сокровищ и погиб в роскоши, богатым джентльменом. И вот, сынок, ты пришел наконец. Капитан Смоллетт хороший моряк, я это постоянно утверждал, но уж весьма требователен по поводу дисциплины. Долг в первую очередь, говорит он, - и совсем прав. А ты убежал от него, ты кинул своего капитана. Кроме того врач недоволен тобой. "Неблагодарный подлец" - именовал он тебя. Словом, к своим тебе уже нельзя воротиться, они тебя не хотят принять. И если ты не желаешь создавать третью команду, тебе нужно будет присоединиться к капитану Сильверу. Ну, не так еще не хорошо: значит, мои приятели живы. И не смотря на то, что я готов был поверить утверждению Сильвера, что они сердиты на меня за мое дезертирство, я весьма был рад. - Я уж не говорю о том, что ты в нашей власти, - продолжал Сильвер, - ты сам это видишь. Я обожаю разумные аргументы. Я ни при каких обстоятельствах не видел ничего хорошего в угрозах. В случае если тебе нравится работа у нас, становись в наши ряды добровольно. Но если не нравится, Джим, ты можешь вольно сказать: нет. Вольно, ничего не опасаясь. Видишь, я говорю с тобой начистоту, без всякой хитрости. - Вы желаете, дабы я отвечал? - задал вопрос я дрожащим голосом. В его насмешливой болтовне я ощущал смертельную угрозу. Щеки мои пылали, сердце отчаянно колотилось. - Никто тебя не принуждает, дружок, - сказал Сильвер. - Обдумай хорошенько. Спешить нам некуда: так как в твоем обществе ни при каких обстоятельствах не соскучишься. - Ну что ж, - сказал я, пара осмелев, - раз вы желаете, дабы я решил, на чью сторону мне перейти, вы должны растолковать мне, что тут у вас происходит. Из-за чего вы тут и где мои приятели? - Что происходит? - угрюмо повторил один из пиратов. - Большое количество бы я дал, чтобы выяснить, что тут у нас происходит. - Заткнись, пока тебя не задают вопросы! - со злобой оборвал его Сильвер и после этого с прежней учтивостью опять обратился ко мне. - День назад утром, господин Хокинс, - сказал он, - к нам явился врач Ливси с белым флагом. "Вы остались на мели, капитан Сильвер, - сказал он, - корабль ушел". Пока мы выпивали ром и пели песни, мы прозевали корабль. Я этого не отрицаю. Никто из нас не смотрел за кораблем. Мы выбежали на берег, и, клянусь громом, наш ветхий корабль провалился сквозь землю. Мы просто чуть не повалились на месте. "Что ж, - сказал врач, - позволяйте заключать контракт". Мы заключили соглашение - я да он, - и вот мы взяли ваши припасы, ваше бренди, вашу крепость, ваши дрова, каковые вы так предусмотрительно нарубили, всю, так сказать, вашу лодку, от салинга до кильсона [кильсон - брус на дне корабля, идущий параллельно килю]. А сами они ушли. И где они сейчас, я не знаю. Он опять нормально затянулся. - А если ты думаешь, что тебя включили в контракт, - продолжал он, - так вот последние слова доктора. "какое количество вас осталось?" - задал вопрос я. "Четверо, - ответил он. - Четверо и один из них раненый. А где данный проклятый мальчишка, не знаю и знать не хочу, - сказал он. - Нам неприятно о нем вспоминать". Вот его личные слова. - Это все? - задал вопрос я. - Все, что тебе направляться знать, сынок, - ответил Сильвер. - А сейчас я должен выбирать? - Да, сейчас ты должен выбирать, - сказал Сильвер. - Хорошо, - сказал я. - Я не так глуп и знаю, на что иду. Делайте со мной что желаете, мне все равно. С того времени как я встретился с вами, я привык наблюдать смерти в лицо. Но прежде я желаю вам кое о чем поведать, - продолжал я, все больше волнуясь. - Положение ваше скверное: корабль вы утратили, сокровища вы утратили, людей своих утратили. Ваше дело пропащее. И если вы желаете узнать, кто виноват во всем этом, знайте: виноват я, и больше никто. Я сидел в бочке из-под яблок в ту ночь, в то время, когда мы подплывали к острову, и я слышал все, что говорили вы, Джон, и ты, Дик Джонсон, и что сказал Хендс, который сейчас на дне моря. И все, что я подслушал, я тотчас поведал. Это я перерезал у шхуны якорный канат, это я убил людей, которых вы оставили на борту, это я отвел шхуну в такое потайное место, где вы ни при каких обстоятельствах не отыщете ее. Вы в дураках, а не я, и я опасаюсь вас не больше, чем мухи. Имеете возможность убить меня либо пощадить, как вам угодно. Но я скажу еще кое-что, и хватит. Если вы пощадите меня, я забуду все прошлое и, в то время, когда вас будут делать выводы за пиратство, постараюсь спасти вас от петли. Сейчас ваш черед выбирать. Моя смерть не принесет вам ничего хорошего. В случае если же вы покинете меня в живых, я попытаюсь, дабы вы не попали на виселицу. Я умолк. Я задыхался. К моему удивлению, никто из них кроме того не двинулся с места. Они смотрели на меня, как овцы. Не дождавшись ответа, я продолжал: - Мне сдается, господин Сильвер, что вы тут наилучший человек. И в случае если мне доведется умереть, поведайте врачу, что я погиб не бесславною смертью. - Буду иметь это в виду, - сказал Сильвер таким необычным тоном, что я не имел возможности осознать, насмехается он нужно мной либо ему оказалось по душе мое мужество. - Не забудьте. - крикнул ветхий моряк с чёрным от загара лицом, по имени Морган, тот самый, которого я видел в таверне Долговязого Джона в Бристольском порту, - не забудьте, что это он определил тогда Тёмного Пса! - Это еще не все, Сильвер. - Он, клянусь громом, тот самый мальчишка, который извлёк карту из сундука Билли Бонса. Наконец-то Джим Хокинс попал нам в руки! - Разрешить войти ему кровь! - крикнул Морган и выругался. И, выхватив нож, он быстро встал с таковой легкостью, словно бы ему было двадцать лет. - На место! - крикнул Сильвер. - Кто ты таковой, Том Морган? Возможно, ты думаешь, что ты тут капитан? Клянусь, я научу тебя слушаться. Лишь посмей мне перечить! За последние тридцать лет каждый, кто становился у меня на дороге, попадал или на рею, или за борт, рыбам на закуску. Да! Запомни, Том Морган: не было еще человека, который остался бы жить на земле по окончании того, как не поладил со мной. Том замолк, но остальные продолжали ворчать. - Том правильно говорит, - сказал один. - Достаточно было нужно мной командиров, - прибавил другой, - и, клянусь виселицей, Джон Сильвер, я не разрешу тебе водить меня за нос! - Джентльмены, кто из вас желает иметь дело со мной? - проревел Сильвер. Он сидел на бочонке и сейчас подался вперед. В правой руке у него была горящая трубка. - Ну, чего же вам нужно? Рассказываете прямо. Либо вы онемели? Выходи, кто желает, я ожидаю. Я не для того прожил столько лет на земле, дабы какой-нибудь пьяный индюк становился мне поперек дороги. Вы понимаете наш обычай. Вы считаете себя джентльменами удачи. Ну что же, выходите, я готов. Пускай тот, у кого хватит духу, вынет свой кортик, и я, хоть и на костыле, замечу, какого именно цвета у него потроха, перед тем как погаснет эта трубка! Никто не двинулся. Никто не ответил ни слова. - Вот так вы неизменно, - продолжал Сильвер, сунув трубку в рот. - Молодцы, нечего сказать! Не слишком-то храбры в сражении. Либо вы не могут осознать несложную людскую обращение? Так как я тут капитан, я выбран вами. Я ваш капитан, по причине того, что я на целую морскую милю умнее вас всех. Вы не желаете драться со мной, как подобает джентльменам удачи. Тогда, клянусь громом, вы должны меня слушаться! Мне по сердцу данный мальчишка. Лучше его я никого не видел. Он в два раза больше похож на мужчину, чем такие крысы, как вы. Так слушайте: кто тронет его, будет иметь дело со мной. Наступило продолжительное молчание. Я, выпрямившись, стоял у стенки. Сердце мое все еще стучало, как молот, но у меня зародилась надежда. Сильвер сидел, скрестив руки и прислонившись к стенке. Он сосал трубку и был спокоен, как в церкви. Лишь глаза его бегали. Он замечал украдкой за своей буйной командой. Пираты отошли в дальний угол и начали перешептываться. Их шипенье звучало у меня в ушах, как будто бы шум реки. Время от времени они оборачивались, и багровый свет головни падал на их взволнованные лица. Но посматривали они не на меня, а на Сильвера. - Вы, думается, планируете что-то сказать? - проговорил Сильвер и плюнул на большом растоянии перед собой. - Ну что ж, рассказываете, я слушаю. - Прошу прощения, господин, - начал один из пиратов. - Вы довольно часто нарушаете наши обычаи. Но имеется обычай, который кроме того вам не нарушить. Команда недовольна, а в это же время, разрешите сказать, у данной команды имеется такие же права, как и у всякой другой. Мы имеем право собраться и поболтать. Прошу прощения, господин, поскольку вы все же у нас капитан, но я желаю воспользоваться своим правом и уйти на совет. Изысканно дав Сильверу честь, данный большой болезненный желтоглазый матрос лет тридцати пяти нормально отправился к выходу и скрылся за дверью. Остальные вышли за ним. Любой отдавал Сильверу честь и бормотал что-нибудь в свое оправдание. - В соответствии с обычаю, - сказал один. - На матросскую сходку, - сказал Морган. Мы с Сильвером остались вдвоем у горящей головни. Повар сразу же вынул изо рта свою трубку. - Слушай, Джим Хокинс, - проговорил он еле слышным настойчивым шепотом, - ты на волосок от смерти и, что хуже всего, от пытки. Они желают разжаловать меня. Ты видел, как я за тебя защищал. Сперва мне не хотелось тебя защищать, но ты сказал пара слов, и я переменил мои замыслы. Я был в отчаянии от своих неудач, от мысли о виселице, которая мне угрожает. Услыхав твои слова, я сказал себе: заступись за Хокинса, Джон, и Хокинс заступится за тебя. Ты - его последняя карта, Джон, а он, клянусь громом, твоя последняя карта! Услуга за услугу, решил я. Ты спасешь себе свидетеля, в то время, когда дело дойдет до суда, а он спасет твою шею. Я смутно начал понимать, в чем дело. - Вы желаете заявить, что ваша игра проиграна? - задал вопрос я. - Да, клянусь сатаной! - ответил он. - Раз нет корабля, значит, остается одна лишь виселица. Я упрям, Джим Хокинс, но, в то время, когда я заметил, что в бухте уже нет корабля, я осознал: игра наша кончена. А эти пускай совещаются, все они глупые трусы. Я попытаюсь спасти твою шкуру. Но слушай, Джим, услуга за услугу: ты спасешь Долговязого Джона от петли. Я был поражен. За какую жалкую соломинку хватается он, ветхий пират, атаман! - Я сделаю все, что могу, - сказал я. - Значит, по рукам! - вскрикнул он. - Ты дешево отделался, да и я, клянусь громом, взял надежду на спасение. Он проковылял к головне, горевшей около дров, и опять закурил свою трубку. - Осознай меня, Джим, - продолжал он возвратившись. - У меня еще имеется голова на плечах, и я решил перейти на сторону сквайра. Я знаю, что ты запрятал корабль где-нибудь в надёжном месте. Как ты это сделал, я не знаю, но я уверен, что корабль цел и невредим. Хендс и О'Брайен оказались глупцами. На них я ни при каких обстоятельствах не сохранял надежду. Увидь: я у тебя ничего не задаю вопросы и другим не разрешу задавать вопросы. Я знаю правила игры и понимаю, что проиграл. А ты таковой юный, таковой храбрый, и, в случае если мы будем держаться приятель за приятеля, мы многого с тобой добьемся. Он нацедил в жестяную кружку коньяку из бочонка. - Не желаешь ли выпить, друг? - задал вопрос он. Я отказался. - А я выпью мало, Джим, - сказал он. - Впереди у меня столько хлопот, необходимо же мне пришпорить себя. Кстати о хлопотах. Для чего было врачу отдавать мне эту карту, дорогой Джим? На лице моем выразилось такое неподдельное удивление, что он осознал бесполезность предстоящих вопросов. - Да, он дал мне свою карту. В этот самый момент, без сомнения, что-то не так. Тут что-то кроется, Джим. нехорошее либо хорошее. Он опять хлебнул коньяку и покачал своей большой головой с видом человека, ожидающего неминуемых бед.

    29. Тёмная МЕТКА Снова

Сходка пиратов длилась уже большое количество времени, в то время, когда один из них воротился в блокгауз и, с насмешливым видом дав Сильверу честь, попросил разрешения взять головню. Сильвер изъявил свое согласие, и отправленный удалился, покинув нас обоих в темноте. - Приближается буря, Джим, - сказал Сильвер. Он начал обращаться со мной по-приятельски. Я подошел к ближайшей бойнице и глянул во двор. Костер практически догорел. Света он уже не давал никакого; немудрено, что заговорщикам пригодилась головня. Они собрались в кружок на склоне бугра между частоколом и домом. Один из них держал головню. Другой стоял посередине на коленях. В руке у него был открытый нож, лезвие которого поблескивало, озаренное то луной, то факелом. Остальные мало согнулись, как словно бы глядя, что он делает. У него в руках появилась какая-то книга. И опоздал я поразмыслить, откуда у него такая неподходящая для разбойника вещь, как он встал с колен, и все гурьбой направились к дому. - Они идут сюда, - сказал я. Я стал на прежнее место. Не хотя уронить свое преимущество, я не желал, дабы пираты увидели, что я замечаю за ними. - Милости просим, дружок, пускай идут! - радостно сказал Сильвер. - У меня еще имеется чем их встретить. Дверь распахнулась, и пятеро пиратов нерешительно столпились у порога, проталкивая вперед одного. При других событиях было бы забавно наблюдать, как медлительно и боязливо подходит выборный, останавливаясь на каждом шагу и вытянув правую руку, сжатую прочно в кулак. - Подойди ближе, друг, - сказал Сильвер, - и не опасайся: я тебя не съем. Давай, увалень, - что там у тебя? Я знаю обычаи. Я депутата не трону. Ободренный этими словами, разбойник ускорил ход и, сунув что-то Сильверу в руку, торопливо отбежал назад к товарищам. Повар глянул на свою ладонь. - Тёмная метка! Так я и думал, - проговорил он. - Где вы достали бумагу. Но что это? Ах вы, несчастные! Вырезали из Библии! Ну, будет уж вам за это! И какой дурак разрезал Библию? - Вот видите! - сказал Морган. - Что я сказал? Ничего хорошего не выйдет из этого. - Ну, сейчас уж вам не отвертеться от виселицы, - продолжал Сильвер. - У какого именно дурака вы взяли эту Библию? - У Дика, - сказал кто-то. - У Дика? Ну, Дик, молись всевышнему, - проговорил Сильвер, - по причине того, что твоя песенка спета. Уж я правильно тебе говорю. Пропало твое дело, накажи меня всевышний! Но тут вмешался желтоглазый верзила. - Достаточно болтать, Джон Сильвер, - сказал он. - Команда, собравшись на сходку, как велит обычай джентльменов удачи, вынесла решение отправить тебе тёмную метку. Переверни ее, как велит наш обычай, и прочти, что на ней написано. Тогда ты заговоришь по-иному. - Благодарю, Джордж, - отозвался Сильвер. - Ты у нас деловой человек и знаешь наизусть наши обычаи. Что ж тут написано? Ага! "Низложен". Так вот в чем дело! И какой хороший почерк! Точно в книге. Это у тебя таковой почерк, Джордж? Ты первый человек во всей команде. Я нисколько не удивлюсь, в случае если сейчас выберут капитаном тебя. Дай мне, пожалуйста, головню, а то трубка у меня никак не раскуривается. - Ну-ну! - сказал Джордж. - Нечего тебе морочить команду. Послушать тебя - ты и таковой и сякой, но все же слезай с данной бочки. Ты уже у нас не капитан. Слезай с бочки и не мешай нашим выборам! - А я думал, ты и в самом деле знаешь обычаи, - неуважительно возразил Сильвер. - Тебе придется еще малость подождать, по причине того, что я покуда все еще ваш капитан. Вы должны предъявить мне свои обвинения и выслушать мой ответ. А до той поры ваша тёмная метка будет стоить не дороже сухаря. Посмотрим, что из этого выйдет. - Не опасайся, обычаев мы не нарушим, - ответил Джордж. - Мы желаем функционировать честно. Вот тебе наши обвинения. Во-первых, ты провалил все дело. У тебя не хватит дерзости возражать против этого. Во-вторых, ты разрешил нашим врагам уйти, хотя здесь они были в настоящей ловушке. Для чего они желали уйти? Не знаю. Но ясно, что они зачем-то желали уйти. В-третьих, ты запретил нам преследовать их. О, мы тебя видим насквозь, Джон Сильвер! Ты ведешь двойную игру. В-четвертых, ты заступился за этого мальчишку. - Это все? - нормально задал вопрос Сильвер. - Достаточно, - ответил Джордж. - Нас из-за твоего ротозейства повесят сушиться на солнышке. - Сейчас послушайте, что я отвечу на эти четыре пункта. Я буду отвечать по порядку. Вы рассказываете, что я провалил все дело? Но так как вы понимаете, чего я желал. Если бы вы послушались меня, мы все сейчас находились бы на "Испаньоле", целые и невредимые, и золото лежало бы в трюме, клянусь громом! А кто мне помешал? Кто меня торопил и подталкивал - меня, вашего законного капитана? Кто отправил мне тёмную метку в первоначальный же сутки нашего прибытия на остров и начал всю эту дьявольскую пляску? Красивая пляска - я пляшу вместе с вами, - в ней такие же коленца, какие конкретно выкидывают те плясуны, что болтаются в английской петле. А кто все начал? Эндерсон, Хенд и ты, Джордж Мерри. Из этих смутьянов ты один остался в живых. И у тебя хватает наглости лезть в капитаны! У тебя, погубившего чуть не всю нашу шайку! Нет, из этого не выйдет ни черта! Сильвер умолк. По лицу Джорджа и остальных я видел, что слова его не пропали даром. - Это пункт первый! - вскрикнул Сильвер, вытирая вспотевший лоб. - Клянусь, мне тошно говорить с вами. У вас нет ни рассудка, ни памяти. Удивляюсь, как это ваши мамаши отпустили вас в море! В море! Это вы-то джентльмены удачи? Уж лучше бы вы стали портными. - Прекрати ругаться, - сказал Морган. - Отвечай на остальные обвинения. - А, на остальные! - крикнул Джон. - Остальные также хороши. Вы рассказываете, что наше дело пропащее. Клянусь громом, вы кроме того не подозреваете, как оно не хорошо! Мы так близко от виселицы, что шея моя уже коченеет от петли. Так и вижу, как болтаемся мы в металлических оковах, а над нами кружат вороны. Моряки показывают на нас пальцами на протяжении прилива. "Кто это?" - задаёт вопросы один. "Это Джон Сильвер. Я хорошо его знал", - отвечает другой. Ветер качает повешенных и разносит звон цепей. Вот что угрожает каждому из нас из-за Джорджа Мерри, Хендса, Эндерсона и других идиотов! После этого, линия подери, вас интересует пункт четвертый - вот данный мальчишка. Да так как он заложник, понимаете? Неужто мы должны стереть с лица земли заложника? Он, возможно, последняя наша надежда. Убить этого мальчишку? Нет, мои милые, не стану его убивать. Но, я еще не ответил по третьему пункту. Превосходно, извольте, отвечу. Возможно, вы ни во что не ставите ежедневные визиты доктора, доктора, окончившего колледж? Твоему продырявленному черепу, Джон, уже не надобен врач? А ты, Джордж Мерри, которого каждые шесть часов трясет лихорадка, у которого глаза желтые, как лимон, - ты не желаешь лечиться у доктора? Возможно, вы не понимаете, что сюда скоро должен прийти второй корабль на помощь? Но он скоро придет. Вот в то время, когда вам понадобится заложник. После этого пункт второй: вы обвиняете меня в том, что я заключил контракт. Да так как вы сами на коленях умоляли меня заключить его. Вы ползали на коленях, вы боялись, вы опасались погибнуть с голоду. Но все это мелочи. Поглядите - вот для чего я заключил соглашение! И он кинул на пол лист бумаги. Я сходу определил его. Это была та самая карта на желтой бумаге, с тремя красными крестиками, которую я отыскал когда-то на дне сундука Билли Бонса. Я никак не имел возможности уразуметь, из-за чего врач дал ее Сильверу. Разбойников вид данной карты поразил еще посильнее, чем меня. Они накинусь на нее, как коты на мышь. Они вырывали ее приятель у приятеля из рук с руганью, с криками, с детским хохотом. Возможно было поразмыслить, что они не только уже трогают золото пальцами, но везут его в полной сохранности на корабле. - Да, - сказал один, - это подпись Флинта, имеете возможность не сомневаться. "Д.Ф.", а внизу мертвый узел. Он постоянно подписывался так. - Все это хорошо, - сказал Джордж, - но как мы увезем сокровища, в случае если у нас нет корабля? Сильвер неожиданно быстро встал, держась рукой за стенке. - Даю предупреждение тебя в последний раз, Джордж! - крикнул он. - Еще одно слово, и я буду драться с тобой. Как? Почем я знаю как! Это ты задолжал мне сказать, ты и другие, каковые проворонили мою шхуну, с твоей помощью, линия возьми! Но нет, мне незачем ожидать от тебя умного слова - ум у тебя тараканий. Но говорить учтиво ты должен, либо я научу тебя вежливости! - Верно, - сказал старик Морган. - Еще бы! Само собой разумеется, верно! - подхватил корабельный повар. - Ты утратил наш корабль. Я отыскал вам сокровища. Кто же из нас стоит большего? Но, клянусь, я больше не хочу быть у вас капитаном. Выбирайте, кого желаете. С меня достаточно! - Сильвера! - закричали все. - Окорок на веки столетий! Окорока в капитаны! - Так вот что вы сейчас запели! - крикнул повар. - Джордж, дорогой приятель, придется тебе подождать до другого случая. Счастье твое, что я не помню худого. Сердце у меня отходчивое. Что же делать с данной тёмной меткой, друзья? Сейчас она как словно бы ни к чему. Дик загубил свою душу, изгадил свою Библию, и все понапрасну. - А возможно, она еще годится для присяги? - задал вопрос Дик, которого, по всей видимости, очень сильно тревожило идеальное им святотатство. - Библия с отрезанной страницей! - ужаснулся Сильвер. - Ни за что! В ней не больше святости, чем в песеннике. - И все же на всякий случай лучше ее сохранить, - сказал Дик. - А вот это, Джим, возьми себе на память, - сказал Сильвер, подавая мне тёмную метку. Величиной она была с крону [крона - серебряная монета]. Одна сторона белая - Дик разрезал самую последнюю страницу Библии, - на другой стороне были напечатаны стиха два из Апокалипсиса. Я не забываю, кстати, два слова: "псы и убийцы". Сторона с текстом была вымазана сажей, которая перепачкала мне пальцы. А на чистой стороне углем было выведено одно слово: "Низложен". на данный момент эта тёмная метка лежит предо мною, но от надписи углем остались лишь следы царапин, как от когтя. Так окончились события данной ночи. Выпив рому, мы улеглись дремать. Сильвер в отместку назначил Джорджа Мерри в часовые, припугнув ему смертью, если он недоглядит чего-нибудь. Я долго не имел возможности сомкнуть глаз. Я думал о человеке, которого убил, о своем страшном положении и в первую очередь о той превосходной игре, которую вел Сильвер, одной рукой удерживавший шайку разбойников, а другой хватавшийся за всякое вероятное и неосуществимое средство, дабы спасти свою ничтожную жизнь. Он мирно дремал и звучно храпел. И все же сердце у меня сжималось от жалости, в то время, когда я смотрел на него и думал, какими опасностями он окружен и какая позорная смерть ожидает его.

    30. НА ЧЕСТНОЕ СЛОВО

Чтобы брови росли гуще

Меня разбудил, вернее - всех нас разбудил, по причине того, что быстро встал кроме того часовой, задремавший у двери, ясный, громкий голос, раздавшийся на опушке леса: - Эй, гарнизон, поднимайся! Врач идет! Вправду, это был врач. Я был рад, услышав его голос, но к эйфории моей примешивались смущение и стыд. Я отыскал в памяти о своем неповиновении, о том, как я тайком убежал от товарищей. И к чему это все привело? К тому, что я сижу в плену у разбойников, каковые смогут каждую минуту отнять у меня жизни. Мне было стыдно посмотреть врачу в лицо. Врач, возможно, встал еще до света, по причине того, что сутки лишь начинался. Я подбежал к бойнице и выглянул. Он стоял внизу, по колено в ползучем тумане, как некогда стоял у этого же блокгауза Сильвер. - Здравствуйте, врач! С хорошим утром, господин! - вскрикнул Сильвер, уже протерев как направляться глаза и сияя приветливой улыбкой. - Рано же вы встали! Ранняя птица больше корма клюет, как говорит поговорка. Джордж, приди в сознание, сын мой, и помоги врачу Ливси взойти на корабль. Все в порядке, врач. Ваши больные куда веселей и бодрей! Так он балагурил, стоя на вершине бугра с палкой под мышкой, опираясь рукой о стенке, - совсем прошлый Джон и по голосу, и по ухваткам, и по хохоту. - У нас имеется сюрприз для вас, господин, - продолжал он. - Один мелкий приезжий, хе-хе! Новый жилец, господин, жилец хоть куда! Спит как сурок, ей-всевышнему. Всю ночь проспал рядом с Джоном, вплотную. Врач Ливси тем временем перелез через частокол и подошел к повару. И я услышал, как дрогнул его голос, в то время, когда он задал вопрос: - Неужто Джим? - Он самый, - ответил Сильвер. Врач неожиданно остановился. Было похоже, что он не в состоянии сдвинуться с места. - Хорошо, - выговорил он наконец. - Раньше дело, а позже веселье. Такая, думается, у вас поговорка? Осмотрим сперва больных. Врач вошел в дом и, холодно кивнув мне головой, занялся своими больными. Он держался нормально и просто, не смотря на то, что не имел возможности не знать, что жизнь его среди этих коварных людей висит на волоске. Он болтал с больными, словно бы его пригласили к больному в негромкое английское семейство. Его обращение с пиратами, по всей видимости, оказывало на них сильное влияние. Они вели себя с ним, словно бы ничего не произошло, словно бы он так же, как и прежде корабельный доктор и они так же, как и прежде старательные и преданные матросы. - Тебе лучше, приятель мой, - сказал он человеку с перевязанной головой. - Другой на твоем месте не выжил бы. Но у тебя голова крепкая, как чугунный котел. А как твои дела, Джордж? Да ты целый желтый! У тебя печенка не в порядке. Ты принимал лекарство. Скажите, он принимал лекарство? - Как же, господин, как же! Он принимал, господин, - отозвался Морган. - С того времени как я стал доктором у мятежников, либо, вернее, тюремным доктором, - сказал врач Ливси с добрейшей улыбкой, - я считаю своим долгом сохранить вас в целости для короля Георга, да благословит его всевышний, для петли. Разбойники переглянулись, но без звучно проглотили шутку доктора. - Дик скверно себя ощущает, господин, - сказал один. - Скверно? - задал вопрос врач. - А ну-ка, Дик, иди сюда и продемонстрируй язык. О, я нисколько не удивлен, что он скверно себя ощущает! Таким языком возможно напугать и французов. У него также началась лихорадка. - Вот что случается с тем, кто портит святую Библию, - сказал Морган. - Это случается с тем, кто глуп, как осел, - возразил врач. - С тем, у кого не достаточно ума отличить свежий воздушное пространство от заразного, сухую землю от ядовитого и гнусного болота. В полной мере возможно, что все вы схватили малярию, приятели мои, - так мне думается, - и большое количество пройдет времени, перед тем как вы от нее избавитесь. Расположиться лагерем на болоте. Сильвер, вы меня поразили, ей-всевышнему! Вы не таковой дурак, как остальные, но вы не имеете ни мельчайшего понятия, как защищать здоровье своих подчиненных. Превосходно, - сказал врач, осмотрев больных и дав им пара медицинских советов, каковые они выслушали с таковой смешной кротостью, как будто бы были питомцами благотворительной школы, а не разбойниками. - На сегодня хватит. А сейчас, в случае если разрешите, я желал бы побеседовать с этим юнцом. - И он неосторожно кивнул в мою сторону. Джордж Мерри стоял в дверях и, морщась, принимал какое-то горькое снадобье. Услышав просьбу доктора, он целый побагровел, повернулся к нему и закричал: - Ни за что! И выругался скверными словами. Сильвер хлопнул ладонью по бочке. - Молчать! - проревел он и взглянул около, как рассвирепевший лев. - Врач, - продолжал он учтиво, - я был уверен, что вы захотите поболтать с Джимом, по причине того, что знал - данный мальчик вам по сердцу. Мы все так вам благодарны, мы, как видите, ощущаем к вам такое доверие, мы выпиваем ваши лекарства, как водку. Я на данный момент устрою. Хокинс, можешь ты мне дать честное слово юного джентльмена, - по причине того, что ты джентльмен, не смотря на то, что родители твои люди бедные, - что ты не удерешь никуда? Я с радостью дал ему честное слово. - При таких условиях, врач, - сказал Сильвер, - перелезайте через частокол. В то время, когда вы перелезете, я сведу Джима вниз. Он будет с одной стороны частокола, вы - с другой, но это не помешает вам поболтать по душам. Всего хорошего, господин! Передайте привет сквайру и капитану Смоллетту. Чуть врач вышел, негодование пиратов, сдерживаемое страхом перед Сильвером, прорвалось наружу. Они обвиняли Сильвера в том, что он ведет двойную игру, что он желает выгородить себя и предать всех остальных. Словом, они вправду разгадали его намерения. Я не считал, что ему и на данный раз удастся вывернуться. Но он был в два раза умнее всех их взятых совместно, и его вчерашняя победа дала ему огромную власть над ними. Он обозвал их глупцами, объявил, что без моего беседы с врачом нереально обойтись, тыкал им в нос карту и задавал вопросы: неужто они желают нарушить контракт в тот самый сутки, в то время, когда возможно приступить к поискам сокровищ? - Нет, клянусь громом! - кричал он. - Придет время, и мы натянем им нос, но до той поры я буду ублажать этого доктора, хотя бы мне пришлось чистить ему сапоги ромом! Он приказал разжечь костер, взял костыль, положил руку мне на плечо и заковылял вниз, покинув пиратов в полном замешательстве. Чувствовалось, что на них повлияли не столько его аргументы, сколько настойчивость. - Не спеши, дружок, не спеши, - сказал он мне. - Они разом бросятся на нас, в случае если увидят, что мы оба спешим. Мы медлительно спустились по песчаному откосу к тому месту, где за частоколом поджидал нас врач. Сильвер остановился. - Пускай Джим поведает вам, врач, как я спас ему жизнь, не смотря на то, что за это чуть не лишился капитанского звания, - сказал он. - Ах, врач, в то время, когда человек ведет свою лодку навстречу погибели, в то время, когда он играется в орлянку со смертью, он желает услышать хоть одно самое мелкое хорошее слово! Имейте в виду, что речь заходит не только о моей жизни, но и о жизни этого мальчика. Заклинаю вас, врач, будьте милосердны ко мне, дайте мне хоть тень надежды! Сейчас, отойдя от товарищей и стоя спиной к блокгаузу, Сильвер сходу сделался другим человеком. Щеки его ввалились, голос дрожал. Это был практически мертвец. - Неужто вы опасаетесь, Джон? - задал вопрос врач Ливси. - Врач, я не трус. Нет, я кроме того вот так не трус, - и он продемонстрировал кончик пальца, - но говорю откровенно: меня кидает в дрожь при мысли о виселице. Вы хороший человек и правдивый. Лучшего я в жизни своей не видал. Вы не забудете сделанного мною хороша, не смотря на то, что, очевидно, и зла не забудете. Я отхожу в сторону, видите, и оставляю вас наедине с Джимом. Это также вы зачтете мне в заслугу, не правда ли? Он отошел в сторону, именно на такое расстояние, дабы не слышать нас, сел на пень и принялся насвистывать. Он вертелся из стороны в сторону, посматривая то на меня, то на доктора, то на неукрощенных пиратов, каковые, валяясь на песке, разжигали костер, то на дом, откуда они выносили свинину и хлеб для завтрака. - Итак, Джим, - безрадостно сказал врач, - ты тут. Что посеешь, то и пожнешь, мой мальчик. У меня не достаточно духу бранить тебя. Одно лишь скажу тебе: если бы капитан Смоллетт был здоров, ты не посмел бы убежать от нас. Ты поступил бессовестно, ты ушел, в то время, когда он был болен и не имел возможности удержать тебя силой. Должен согласиться, что при этих словах я начал плакать. - Врач, - взмолился я, - пожалуйста, не ругайте меня! Я сам себя достаточно ругал. Моя жизнь на волоске. Я и сейчас был бы уже мертвецом, если бы Сильвер за меня не вступился. Смерти я не опасаюсь, врач, я опасаюсь лишь пыток. Если они начнут пытать меня. - Джим. - перебил меня врач, и голос его легко изменился. - Джим, этого я не могу допустить. Перелезай через забор, и бежим. - Врач, - сказал я, - я так как дал честное слово. - Знаю, знаю! - вскрикнул он. - Что сделаешь, Джим! Уж я возьму данный грех на себя. Не могу же я бросить тебя тут беспомощного. Прыгай! Один прыжок - и ты на свободе. Мы помчимся, как антилопы. - Нет, - ответил я. - Так как вы сами не поступили бы так. Ни вы, ни сквайр, ни капитан не поменяли бы данному слову. Значит, и я не поменяю. Сильвер на меня положился. Я дал ему честное слово. Но, врач, вы меня не дослушали. Если они станут меня пытать, я не выдержу и разболтаю, где запрятан корабль. Мне повезло, врач, мне посчастливилось, и я увел их корабль. Он стоит у южного берега Северной стоянки. На протяжении прилива он подымается на волне, а на протяжении отлива сидит на мели. - Корабль! - вскрикнул врач. Я кратко поведал ему все, что произошло. Он выслушал меня в полном молчании. - Это будущее, - увидел он, в то время, когда я кончил. - Любой раз ты выручаешь нас от верной смерти. И неужто ты думаешь, что сейчас мы разрешим тебе умереть под ножом? Это была бы нехорошая приз за все, что ты для нас сделал, мой мальчик. Ты открыл заговор. Ты отыскал Бена Ганна. Лучшего дела ты не сделаешь за всю твою жизнь, кроме того в случае если доживешь до ста лет. Данный Бен Ганн - ой-ой-ой! Кстати о Бене Ганне. Сильвер! - крикнул он. - Сильвер, я желаю дать вам совет, - продолжал он, в то время, когда повар приблизился, - не спешите отыскивать сокровища. - Я, господин, приложив все возможные усилия буду стараться оттянуть это дело, - сказал Сильвер. - Но, клянусь вам, лишь поисками сокровищ я могу спасти свою жизнь и жизнь этого несчастного мальчика. - Хорошо, Сильвер, - ответил врач, - в случае если так - ищите. Но я дам вам еще один совет: в то время, когда станете искать сокровища, обратите внимание на крики. - Господин, - сказал Сильвер, - вы сказали мне либо через чур много либо через чур мало. Что вам необходимо? Для чего вы покинули крепость? Для чего вы отдали мне карту? Я этого не понимал и не понимаю. И все же я слепо выполнил все, что вы потребовали, не смотря на то, что вы не дали мне ни мельчайшей надежды. А сейчас эти новые тайны. Если вы не желаете прямо растолковать мне, в чем дело, так и скажите, и я выпущу румпель. - Нет, - задумчиво сказал врач, - я не имею права посвящать вас в такие дела. Это не моя тайна, Сильвер. В противном случае, клянусь париком, я бы вам все поведал. В случае если я скажу еще хоть слово, мне здорово влетит от капитана. И все же я дам вам мелкую надежду, Сильвер: в случае если мы оба с вами выберемся из данной волчьей ямы, я попытаюсь спасти вас от виселицы, в случае если для этого не требуется будет идти на клятвопреступление. Лицо Сильвера мгновенно просияло. - И мать не имела возможности бы утешить меня лучше, чем вы! - вскрикнул он. - Это первое, что я могу вам сказать, врач. - И второе: держите этого мальчика около себя и, в случае если пригодится помощь, кличьте меня. Я попытаюсь вас выручить, и тогда вы заметите, что я говорю не впустую. Прощай, Джим. Врач Ливси пожал мне руку через забор, кивнул головой Сильверу и стремительными шагами направился к лесу.

    31. ПОИСКИ СОКРОВИЩ. УКАЗАТЕЛЬНАЯ СТРЕЛА ФЛИНТА

    32. ПОИСКИ СОКРОВИЩ. ГОЛОС В ЛЕСУ

Частично благодаря расслабляющего влияния этого кошмара, частично же чтобы разрешить отдохнуть Сильверу и больным пиратам, на вершине плоскогорья целый отряд сделал привал. Плоскогорье было легко наклонено к западу, и потому с того места, где мы сидели, раскрывался вид в обе стороны. Впереди за вершинами деревьев мы видели Лесистый мыс, окаймленный пеной прибоя. Сзади видны были не только пролив и Остров Скелета, вместе с тем - за косой и восточной равниной - простор открытого моря. Прямо над нами возвышалась Подзорная Труба, заросшая редкими соснами и местами зияющая глубокими пропастями. Тишина нарушалась лишь отдаленным грохотом прибоя да жужжаньем бесчисленных насекомых. Безлюдье. На море ни единого паруса. Чувство одиночества еще усиливалось широтой окрестных пространств. Сильвер на протяжении отдыха делал измерения по компасу. - Тут три высоких дерева, - сказал он, - и все они расположены по прямой линии от Острова Скелета. "Плечо Подзорной Трубы", я думаю, вот эта впадина. Сейчас и ребенок отыскал бы сокровища. По-моему, хорошо было бы раньше покушать. - Мне что-то не хочется, - проворчал Морган. - Я как отыскал в памяти о Флинте, у меня сходу пропал аппетит. - Да, сын мой, счастье твое, что он погиб, - сказал Сильвер. - И рожа у него была, как у дьявола! - вскрикнул третий пират, содрогаясь. - Вся светло синий-светло синий! - Это от рома, Мерри. - светло синий! Еще бы не светло синий! От рома посинеешь, это правильно. Вид скелета и воспоминание о Флинте так подействовали на этих людей, что они стали разговаривать все тише и тише и дошли наконец до еле слышного шепота, практически не нарушавшего лесной тишины. И внезапно из ближайшей рощи чей-то узкий, резкий, пронзительный голос затянул хорошо привычную песню: Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо, и бутылка рому! Смертельный кошмар охватил пиратов. У всех шестерых лица сделались сходу зелеными. Одни быстро встали на ноги, другие судорожно схватились приятель за приятеля. Морган упал на землю и пополз, как змея. - Это Флинт! - вскрикнул Мерри. Песня оборвалась так же резко, как началась, словно бы на середине ноты певцу сходу зажали рот. Сутки был солнечный и ясный, голос поющего - резкий и звонкий, и я не имел возможности осознать испуга своих спутников. - Вперед! - сказал Сильвер, еле шевеля серыми, как пепел, губами. - Этак ничего у нас не выйдет. Само собой разумеется, все это весьма чудно, и я не знаю, кто это там куролесит, но уверен, что это не покойник, а живой человек. Пока он сказал, к нему возвратилось мужество, и лицо его чуть-чуть порозовело. Остальные также под влиянием его слов ободрились и как словно бы пришли в себя. И внезапно далеко снова раздался тот же голос. Но сейчас он не пел, а кричал как будто бы откуда-то с далека, и его крик негромко пронесся невнятным эхом по расселинам Подзорной Трубы. - Дарби Мак-Гроу! - кричал он. - Дарби Мак-Гроу! Так он повторял без конца, после этого выкрикнул непристойную ругань и завыл: - Дарби, подай мне рому! Разбойники приросли к земле, и глаза их чуть не вылезли на лоб. Голос в далеком прошлом уже замер, а они все еще стояли как вкопанные и без звучно смотрели вперед. - Дело ясное, - молвил один. - Нужно удирать. - Это были его последние слова! - простонал Морган. - Последние слова перед смертью. Дик достал свою Библию и начал усердно молиться. Перед тем как уйти в море и стать преступником, он воспитывался в набожной семье. Один Сильвер не сдался. Зубы его стучали от страха, но он и слышать не желал об отступлении. - На этом острове никто, не считая нас, кроме того и не слышал о Дарби, - бормотал он растерянно. - Никто, не считая нас. - Позже взял себя в руки и крикнул: - Послушайте! Я пришел сюда, дабы вырыть клад, и никто - ни человек, ни сатана - не остановит меня. Я не опасался Флинта, в то время, когда он был живой, и, линия его возьми, не испугаюсь мертвого. В четверти мили от нас лежат семьсот тысяч фунтов. Неужто хоть один джентльмен удачи способен повернуться кормой перед таковой кучей денег из-за какого-либо синерожего пьяницы, да к тому же еще и мёртвого? Но его слова не вернули разбойникам мужества. Напротив, непочтительное отношение к призраку лишь усилило их панический кошмар. - Молчи, Джон! - сказал Мерри. - Не оскорбляй привидение. Остальные были до таковой степени скованы страхом, что не могли сказать ни слова. У них кроме того не хватало смелости разбежаться в различные стороны. Ужас заставлял их тесниться друг к другу, поближе к Сильверу, по причине того, что он был храбрее их всех. А ему уже удалось до известной степени освободиться от страха. - По-вашему, это привидение? Возможно, и без того, - сказал он. - Но меня смущает одно. Мы все явственно слышали эхо. А скажите, видал ли кто-нибудь, дабы у привидений была тень? Если не может быть тени, значит, нет и эха. В противном случае быть не имеет возможности. Такие аргументы показались мне не сильный. Но вы ни при каких обстоятельствах не имеете возможность заблаговременно заявить, что подействует на суеверных людей. К моему удивлению, Джордж Мерри почувствовал громадное облегчение. - Это правильно, - сказал он. - Ну и голова же у тебя на плечах, Джон. Все в порядке, дорогие приятели! Вы неверный галс. Само собой разумеется, голос был вроде как у Флинта. И все же он был похож на другой. Скорее это голос. - Клянусь сатаной, это голос Бена Ганна! - проревел Сильвер. - Верно! - вскрикнул Морган, приподнимаясь с земли и становясь на колени. - Это был голос Бена Ганна! - А громадна ли отличие? - задал вопрос Дик. - Бен Ганн покойник, и Флинт покойник. Но матросы постарше неуважительно отнеслись к его замечанию. - Плевать на Бена Ганна! - крикнул Мерри. - Живой он либо мертвый, не все ли равняется? Необычно было видеть, как быстро пришли эти люди в себя и как быстро на их лицах снова заиграл румянец. Через пара мин. они будто бы ничего не случилось болтали между собой и лишь прислушивались, не слышно ли необычного голоса. Но все было негромко. И, взвалив на плечи инструменты, они двинулись дальше. Впереди шел Мерри, держа в руке компас Джона, дабы все время быть на одной линии с Островом Скелета. Он сказал правду: жив ли Бен Ганн либо мертв, его не опасался никто. Один лишь Дик так же, как и прежде держал в руках свою Библию, со страхом озираясь по сторонам. Но ему уже никто не сочувствовал. Сильвер кроме того издевался над его суеверием: - Я сказал тебе, что ты сломал свою Библию. Неужто ты думаешь, что привидение испугается Библии, на которой запрещено кроме того присягнуть? Как же! Держи карман! - И, приостановившись на миг, он щелкнул пальцами перед самым носом Дика. Но Дика уже запрещено было успокоить словами. Скоро мне стало ясно, что он без шуток болен. От жары, утомления и страха лихорадка, предсказанная врачом Ливси, начала быстро усиливаться. На вершине было мало деревьев, и идти стало существенно легче. Сейчас мы спускались вниз, по причине того, что, как я уже сказал, плоскогорье имело некоторый наклон к западу. Сосны - громадные и мелкие - были отделены друг от друга широким пространством. А также среди зарослей мускатного ореха и азалий то и дело попадались просторные, выжженные солнечным зноем поляны. Идя на северо-запад, мы приближались к плечу Подзорной Трубы. Внизу под нами был виден широкий западный залив, где так сравнительно не так давно меня кидало и кружило в челноке. Первое высокое дерево, к которому мы подошли, по окончании проверки по компасу выяснилось неподходящим. То же произошло и со вторым. Третье поднималось над зарослями практически на двести футов. Это был гигант растительного мира, с красным стволом в пара обхватов толщиной. Под его тенью имел возможность бы маршировать целый взвод. Эта сосна непременно была видна издали и с восточной стороны моря, и с западной, и ее возможно было отметить на карте как мореходный символ. Но спутников моих тревожили не размеры сосны: они были охвачены волнующим сознанием, что под ее широкой сенью зарыты семьсот тысяч фунтов. При мысли о деньгах все их страхи провалились сквозь землю. Вспыхнули глаза, шаги стали торопливее, жёстче. Они думали лишь об одном - о богатстве, ожидающем их, о легкомысленной, шикарной, расточительной жизни, которую принесет им богатство. Сильвер, подпрыгивая, ковылял на своем костыле. Ноздри его раздувались. Он ругался, как сумасшедший, в то время, когда мухи садились на его разгоряченное, потное лицо. Он яростно дергал за веревку, посматривая на меня со смертельной неприязнью. Он больше уже не старался скрывать свои мысли. Я имел возможность читать их, как в книге. Оказавшись наконец в двух шагах от желанного золота, он обо всем позабыл - и о своих обещаниях, и о предостережениях доктора. Он, само собой разумеется, сохранял надежду захватить сокровища, позже ночью отыскать "Испаньолу", перерезать всех нас и отплыть в океан. Потрясенный этими тревожными мыслями, я еле поспевал за пиратами и довольно часто спотыкался о камни. Тогда Сильвер дергал за веревку, бросая на меня жестокие взгляды. Дик плелся сзади, бормоча молитвы и ругательства. Лихорадка его усиливалась. От этого я ощущал себя еще более несчастным. Вдобавок перед моими глазами невольно поднималась катастрофа, когда-то разыгравшаяся в этих местах. Мне мерещился разбойник с посиневшим лицом, который погиб в Саванне, горланя песню и требуя рома. Тут собственноручно он убил шестерых. Эта негромкая роща оглашалась когда-то предсмертными криками. Мне чудилось, что я и по сей день слышу стоны и крики несчастных. Мы вышли из зарослей. - За мною, друзья! - крикнул Мерри. И те, что шли впереди, нужно будет бежать. Неожиданно, не пробежав и десяти ярдов, они остановились. Встал громкий крик. Сильвер скакал на своей деревяшке, как неистовый. Через мгновенье мы оба также неожиданно остановились. Перед нами была громадная яма, вырытая, разумеется, в далеком прошлом, поскольку края у нее уже обвалились, а на дне росла трава. В ней мы заметили рукоятку заступа и пара досок от ящиков. На одной из досок каленым железом была выжжена надпись: "Морж" - наименование судна, принадлежавшего Флинту. Было ясно, что кто-то раньше нас уже отыскал и похитил сокровища - семьсот тысяч фунтов провалились сквозь землю.

    33. ПАДЕНИЕ ГЛАВАРЯ

Думается, с того времени как стоит мир, не было для того чтобы неожиданного крушения великих надежд. Все шестеро стояли, как пораженные громом. Сильвер первый пришел в себя. Всей душой стремился он к этим деньгам, и вот в один миг все упало. Но он не утратил головы, овладел собой и успел поменять замысел своих будущих действий, перед тем как другие осознали, какая беда их постигла. - Джим, - тихо сказал он, - вот возьми и будь наготове. И сунул мне в руку двуствольный пистолет. Одновременно с этим он начал спокойнейшим образом двигаться к северу, так что яма оказалась между нами обоими и пятью разбойниками. Позже Сильвер взглянуть на меня и кивнул, как будто бы говоря: "Положение нелегкое", и я был в полной мере с ним согласен. Сейчас взор его опять стал нежен. Меня возмутило такое двуличие. Я не удержался и тихо сказал: - Так что вы опять поменяли своим. Но он ничего опоздал мне ответить. Разбойники, крича и ругаясь, прыгали в яму и разгребали ее руками, разбрасывая доски в различные стороны. Морган отыскал золотую монету. Он поднял ее, осыпая всех бранью. Монета была в две гинеи. Пара мгновений переходила она из рук в руки. - Две гинеи! - заревел Мерри, протягивая монету Сильверу. - Это, что ли, твои семьдесят тысяч? Ты, думается, любитель заключать соглашения? По-твоему, тебе все постоянно удаётся, деревянная ты голова? - Копайте, копайте, парни, - сказал Сильвер с холодной насмешкой. - Может быть выкопаете два-три земляных ореха. Их так обожают свиньи. - Два-три ореха! - в бешенстве взвизгнул Мерри. - Товарищи, вы слышали, что он сказал? Говорю вам: он знал все заблаговременно! Гляньте ему в лицо, там это ясно написано. - Эх, Мерри! - увидел Сильвер. - Ты, думается, опять собирается пролезть в капитаны? Ты, я вижу, напористый небольшой. На данный раз решительно все были на стороне Мерри. Разбойники стали вылезать из ямы, с бешенством глядя на нас. Но, на наше счастье, все они оказались на противоположной стороне. Так стояли мы, двое против пятерых, и нас разделяла яма. Ни одна из сторон не решалась нанести первый удар. Сильвер стоял без движений. Хладнокровный и спокойный, он следил за врагами, опираясь на свой костыль. Он вправду был храбрый человек. Наконец Мерри решил воодушевить своих приверженцев речью. - Товарищи, - сказал он, - смотрите-ка, их всего лишь двое: один - ветхий калека, который привел нас сюда на погибель, другой - щенок, у которого я в далеком прошлом уже желаю вырезать сердце. И сейчас. Он поднял руку и возвысил голос, подготавливаясь вести свой отряд в наступление. И внезапно - пафф! пафф! пафф! - в чаще грянули три мушкетных выстрела. Мерри упал головой вниз, прямо в яму. Человек с повязкой на лбу завертелся юлой и упал рядом с ним, В том же направлении. Трое остальных пустились в бегство. В то же мгновение Долговязый Джон выстрелил из обоих стволов своего пистолета прямо в Мерри, который пробовал выкарабкаться из ямы. Умирая, Мерри глянул своему убийце в лицо. - Джордж, - сказал Сильвер, - сейчас мы, я полагаю, в расчете. В зарослях мускатного ореха мы заметили доктора, Грея и Бена Ганна. Мушкеты у них дымились. - Вперед! - крикнул врач. - Спеши, парни! Мы должны отрезать их от шлюпок. И мы помчались вперед, пробираясь через кусты, иногда доходившие нам до груди. Сильвер из сил выбивался, дабы не отстать от нас. Он так работал своим палкой, что, казалось, мускулы у него на груди вот-вот разорвутся на части. По словам доктора, и здоровый не выдержал бы аналогичной работы. В то время, когда мы добежали до откоса, он отстал от нас на целых тридцать ярдов и совсем выбился из сил. - Врач, - кричал он, - посмотрите! Спешить нечего! Вправду, торопиться было некуда. Мы вышли на открытую поляну и заметили, что три сохранившихся разбойника бегут в сторону бугра Бизань-мачты. Так, мы уже находились между лодками и беглецами и имели возможность нормально передохнуть. Долговязый Джон, вытирая пот с лица, медлительно подошел к нам. - Благодарю вас искренне, врач, - сказал он. - Вы поспели именно вовремя, дабы спасти нас обоих. А, так это ты, Бен Ганн? - прибавил он. - Ты, я вижу, молодчина. - Да, я Бен Ганн, - смущенно ответил бывший пират, извиваясь перед Сильвером, как угорь. - Как вы поживаете, господин Сильвер? - задал вопрос он по окончании продолжительного молчания. - Думается, хорошо? - Бен, Бен, - пробормотал Сильвер, - поразмыслить лишь, какую штуку сыграл ты со мной! Врач отправил Грея за киркой, кинутой в бегстве разбойниками. Пока мы неторопливо спускались по откосу к нашим шлюпкам, врач кратко поведал, что произошло за последние дни. Сильвер жадно вслушивался в каждое слово. Полупомешанный пустынник Бен Ганн главенствовал героем рассказа. По словам доктора, на протяжении своих продолжительных одиноких скитаний по острову Бен нашёл и скелет и сокровища. Это он обобрал скелет и выкопал из земли деньги, это его рукоятку от заступа видели мы на дне ямы. На своих плечах перенес он все золото из-под высокой сосны в пещеру двуглавой горы в северо-восточной части острова. Эта тяжёлая работа, потребовавшая многодневной ходьбы, была окончена всего лишь за два месяца до прибытия "Испаньолы". Все это врач выведал у него при первом же свидании с ним, в сутки атаки на нашу крепость. Следующим утром, заметив, что корабль провалился сквозь землю, врач отправился к Сильверу, дал ему карту, которая сейчас не имела уже никакого значения, и предоставил ему крепость со всеми припасами, поскольку пещера Бена Ганна была в изобилии снабжена соленой козлятиной, которую Бен Ганн заготовил своими руками. Именно поэтому мои приятели взяли возможность, не подвергаясь опасности, перебраться из крепости на двуглавую гору, подальше от малярийных болот, и там защищать сокровища. - Само собой разумеется, я предвидел, дорогой Джим, - прибавил врач, - что тебе наше переселение окажет плохую услугу, и это весьма огорчало меня, но в первую очередь я должен был поразмыслить о тех, кто добросовестно выполнял свой долг. В итоге, ты сам виноват, что тебя не было с нами. Но в то утро, в то время, когда он заметил меня в плену у пиратов, он осознал, что, определив об исчезновении сокровищ, они выместят свою злобу на мне. Исходя из этого он покинул сквайра защищать капитана, захватил с собой Грея и Бена Ганна и направился наперерез через остров, прямо к большой сосне. Заметив дорогой, что наш отряд его опередил, он отправил Бена Ганна вперед, поскольку у Бена были весьма стремительные ноги. Тот решил в тот же час же воспользоваться суеверием своих бывших товарищей и нагнал на них страху. Грей и врач подоспели и спрятались невдалеке от сосны, перед тем как прибыли искатели клада. - Как хорошо, - сказал Сильвер, - что со мной был Хокинс! Не будь его, вы бы, врач, и бровью не повели, если бы меня изрубили в куски. - Еще бы! - ответил врач Ливси со хохотом. Тем временем мы подошли к нашим шлюпкам. Одну из них врач на данный момент же разбил киркой, дабы она не досталась разбойникам, а в другой поместились мы все и поплыли около острова к Северной стоянке. Нам пришлось проплыть не то восемь, не то девять миль. Сильвер, не обращая внимания на смертельную усталость, сел за весла и греб наравне с нами. Мы вышли из пролива и оказались в открытом море. На море был штиль. Мы обогнули юго-восточный выступ острова, тот самый, который четыре дня назад огибала "Испаньола". Проплывая мимо двуглавой горы, мы заметили чёрный вход в пещеру Бена Ганна и около него человека, который стоял, опершись на мушкет. Это был сквайр. Мы помахали ему платками и трижды прокричали "ура", причем Сильвер кричал громче всех. Пройдя еще три мили, мы вошли в Северную стоянку и заметили "Испаньолу". Она носилась по воде без руля и ветрил. Прилив поднял ее с мели. Если бы в тот сутки был ветер либо если бы в Северной стоянке было такое же сильное течение, как в Южной, мы имели возможность бы лишиться ее навсегда. В лучшем случае мы нашли бы одни только обломки. Но, к счастью, корабль был цел, если не считать порванного грота. Мы кинули в воду, на глубину в полторы сажени, запасный якорь. Позже на шлюпке отправились в Пьяную бухту - ближайший к сокровищнице Бена Ганна пункт. Там мы высадились, а Грея отправили на "Испаньолу", дабы он стерег корабль в течение ночи. По отлогому склону встали мы к пещере. Наверху встретил нас сквайр. Со мной он обошелся весьма нежно. О моем бегстве не сказал ни одного слова - не хвалил меня и ругал. Но в то время, когда Сильвер учтиво дал ему честь, он покраснел от бешенства. - Джон Сильвер, - сказал он, - вы гнусный подлец и обманщик! Ужасный обманщик, господин! Меня уговорили не преследовать вас, и я давал слово, что не буду. Но мертвецы, господин, висят у вас на шее, как мельничные жернова. - Сердечно вам благодарен, господин, - ответил Долговязый Джон, опять отдавая ему честь. - Не смейте меня благодарить! - крикнул сквайр. - Из-за вас я нарушаю свой долг. Отойдите прочь от меня! Мы вошли в пещеру. Она была просторна и полна свежего воздуха. Из-под земли пробивался источник чистейшей воды и втекал в маленькое озеро, окаймленное густыми папоротниками. Пол был песчаный. Перед пылающим костром лежал капитан Смоллетт. А в дальнем углу тускло сияла огромная груда золотых монет и слитков. Это были сокровища Флинта - те самые, для которых мы проделали таковой долгий, изнурительный путь, для которых погибли семнадцать человек из экипажа "Испаньолы". А какое количество человеческих жизней, какое количество страданий и крови стоило собрать эти богатства! какое количество было потоплено славных судов, сколько замучено храбрых людей, которых заставляли с завязанными глазами идти по доске! Какая пальба из орудий, сколько лжи и жестокости! На острове все еще находились трое - Сильвер, ветхий Морган и Бен, - каковые некогда учавствовали во всех этих страшных злодействах и сейчас тщетно сохраняли надежду взять свою долю богатства. - Войди, Джим, - сказал капитан. - Ты по-своему, возможно, и неплохой мальчуган, но даю тебе слово, что ни при каких обстоятельствах больше я не возьму тебя в плавание, по причине того, что ты из породы любимчиков: делаешь все на свой лад. А, это ты, Джон Сильвер! Что привело тебя к нам? - Возвратился к выполнению своих обязанностей, господин, - ответил Сильвер. - А! - сказал капитан. И не прибавил тишина. Как славно я поужинал в тот вечер, окруженный всеми моими приятелями! Какой вкусной показалась мне соленая козлятина Бена, которую мы запивали старинным вином, захваченным с "Испаньолы"! Ни при каких обстоятельствах еще не было людей радостнее и радостнее нас. Сильвер сидел сзади всех, подальше от света, но ел вовсю, быстро вскакивал, в случае если необходимо было что-нибудь подать, и смеялся нашим шуткам вместе с нами - словом, снова стал тем же нежным, учтивым, услужливым поваром, каким был на протяжении нашего плавания.

    34. ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА

На следующее утро мы рано принялись за работу. До берега была целая миля. Необходимо было перетащить в том направлении все наше золото и оттуда в шлюпке доставить его на борт "Испаньолы" - трудная работа для таковой немногочисленной кучки людей. Три разбойника, все еще бродившие по острову, мало тревожили нас. Достаточно было поставить одного часового на вершине бугра, и мы имели возможность не опасаться неожиданного нападения. Да, помимо этого, мы полагали, что у этих людей на долгое время пропала охота к воинственным стычкам. Мы трудились не покладая рук. Грей и Бен Ганн отвозили золото в лодке на шхуну, а другие доставляли его на берег. Два золотых слитка мы связывали совместно веревкой и взваливали друг другу на плечи - больше двух слитков одному человеку было не поднять. Так как мне носить тяжести было не под силу, меня оставили в пещере и велели насыпать деньги в мешки из-под сухарей. Как и в сундуке Билли Бонса, тут находились монеты самой разнообразной чеканки, но, очевидно, их было значительно больше. Мне весьма нравилось сортировать их. Английские, французские, испанские, португальские монеты, гинеи и луидоры, дублоны и двойные гинеи, муадоры и цехины, монеты с изображениями всех европейских королей за последние сто лет, необычные восточные монеты, на которых изображен не то пучок канатов, не то клок паутины, круглые монеты, квадратные монеты, монеты с дыркой посередине, дабы их возможно было носить на шее, - в данной коллекции были собраны деньги всей земли. Их было больше, чем осенних листьев. От возни с ними у меня ныла спина и болели пальцы. Сутки шел за днем, а нашей работе не было видно конца. Любой вечер груды сокровищ отправляли мы на корабль, но не меньшие груды оставались в пещере. И за все это время мы ни разу ничего не слыхали об сохранившихся разбойниках. Наконец - если не ошибаюсь, на третий вечер, - в то время, когда мы с врачом поднимались на бугор, снизу, из непроглядной тьмы, ветер неожиданно принес к нам не то крик, не то песню. Как направляться расслышать нам ничего не удалось. - Забудь обиду им боже, это разбойники, - сказал врач. - Все пьяны, господин, - услышал я за спиной голос Сильвера. Сильвер пользовался полной свободой и, не обращая внимания на всю нашу холодность, опять начал держать себя с нами по-приятельски, как привилегированный и дружелюбный слуга. Он как бы не подмечал общего презрения к себе и каждому старался услужить, был со всеми неустанно вежлив. Но обращались все с ним, как с собакой. Лишь я и Бен Ганн относились к нему немного лучше. Бен Ганн все еще пара побаивался прошлого своего квартирмейстера, а я был ему благодарен за свое спасение от смерти, не смотря на то, что, само собой разумеется, имел обстоятельства думать о нем еще хуже, чем кто бы то ни был другой, - так как я не имел возможности позабыть, как он планировал предать меня снова. Врач резко отозвался на замечание Сильвера: - А возможно, они больны и бредят. - Верно, господин, - сказал Сильвер, - но нам с вами это в полной мере безразлично. - Я полагаю, вы вряд ли претендуете на то, господин Сильвер, дабы я считал вас сердечным, благородным человеком, - увидел насмешливо врач, - и я знаю, что мои эмоции покажутся вам пара необычными. Но если бы я был вправду уверен, что хоть один из них болен и в бреду, я, кроме того рискуя своей жизнью, отправился бы к ним, дабы оказать им врачебную помощь. - Прошу прощения, господин, вы сделали бы громадную ошибку, - возразил Сильвер. - Утратили бы свою драгоценную жизнь, лишь и всего. Я сейчас на вашей стороне и душой и телом и не желал бы, дабы ваш отряд лишился для того чтобы человека, как вы. Я весьма многим вам обязан. А эти люди ни за что не могли бы сдержать свое честное слово. Кроме того - они ни при каких обстоятельствах не поверили бы и вашему слову. - Но вы хорошо можете держать свое слово, - сказал врач. - В этом возможно было убедиться сравнительно не так давно. Больше о трех пиратах мы практически ничего не определили. Лишь в один раз до нашего слуха донесся отдаленный ружейный выстрел; мы решили, что они занялись охотой. Между нами произошло заседание, и было постановлено не брать их с собой, а оставить на острове. Бен Ганн страшно был рад такому решению. Грей также его одобрил. Мы покинули им большой запас пороха и пуль, груду соленой козлятины, мало лекарства и других нужных вещей, инструменты, одежду, запасной парус, пара ярдов канатов и, по особенному жажде доктора, изрядную порцию табаку. Больше нам нечего было делать на острове. Корабль был уже нагружен и золотом, и питьевой водой, и, на всякий случай, остатками соленой козлятины. Наконец мы подняли якорь и вышли из Северной стоянки. Над нами развевался тот самый флаг, под которым мы сражались, защищая нашу крепость от пиратов. Тут обнаружилось, что разбойники следили за нами значительно внимательнее, чем мы думали раньше, потому что, плывя проливом и приблизившись к южной оконечности острова, мы заметили их троих: они стояли на коленях на песчаной косе и с мольбой простирали к нам руки. Нам пришлось нелегко оставлять их на необитаемом острове, но другого выхода у нас не было. Кто знает, не поднимут ли они новый мятеж, в случае если мы возьмем их на корабль! Да и жестоко везти на родину людей, которых там ожидает виселица. Врач окликнул их, сказал им, что мы покинули для них пищу и порох, и принялся растолковывать, как эти припасы отыскать. Но они именовали нас по именам, умоляли сжалиться над нами и не разрешить им умереть в одиночестве. Под конец, видя, что корабль уходит, один из них - не знаю который - с диким криком быстро встал на ноги, схватил свой мушкет и выстрелил. Пуля просвистела над головой Сильвера и продырявила грот. Мы стали осмотрительнее и спрятались за фальшбортом. В то время, когда я решился выглянуть из-за прикрытия, пиратов уже не было на косе, да и самая коса практически пропала. А незадолго до полудня, к невыразимой моей эйфории, провалилась сквозь землю за горизонтом и самая высокая гора Острова Сокровищ. Нас было так мало, что приходилось работать сверх сил. Капитан отдавал приказания, лежа на корме на матраце. Он поправился, но ему все еще был нужен покой. Мы держали курс на ближайший порт Испанской Америки, дабы подрядить новых матросов: без них мы не решались плыть домой. Ветер довольно часто изменялся и сбивал наш корабль с пути; помимо этого, два раза испытали мы свирепые штормы и совсем измучились, пока добрались до Америки. Солнце уже садилось, в то время, когда мы наконец кинули якорь в красивой закрытой гавани. Нас окружили лодки с неграми, мулатами и мексиканскими индейцами, каковые реализовывали нам фрукты и овощи и готовься ежеминутно нырять за кинутыми в воду монетами. Добрые лица (главным образом тёмные), вкусные тропические фрукты и, основное, огоньки, вспыхнувшие в городе, - все это было так восхитительно, так не похоже на мрачный, залитый кровью Остров Сокровищ! Врач и сквайр решили провести вечер в городе. Они захватили с собой и меня. На берегу мы встретились с капитаном английского военного судна и поехали к нему на корабль. Там мы весьма приятно провели время и возвратились на "Испаньолу", в то время, когда уже начался восход солнца. На палубе был лишь один человек - Бен Ганн, и, когда мы взошли на корабль, он принялся каяться и обвинять себя в страшном проступке, делая самые дикие жесты. Оказалось, что Сильвер удрал. Бен согласился, что сам помог ему сесть в лодку, поскольку был убежден, что нам всем угрожает опасность, "пока на борту остается данный одноногий сатана". Но корабельный повар удрал не с пустыми руками. Он незаметно проломил перегородку и похитил мешочек с деньгами - триста либо четыреста гиней, каковые, без сомнений, понадобятся ему в предстоящих скитаниях. Мы были довольны, что так дешево от него отделались. Не хотя быть многословным, скажу лишь, что, взяв к себе на корабль пара новых матросов, мы прибыли благополучно в Бристоль. "Испаньола" возвратилась именно к тому времени, в то время, когда господин Блендли уже начал подумывать, не отправить ли нам на помощь второй корабль. Из всего экипажа лишь пятеро возвратились домой. "Выпивай, и сатана тебя доведет до конца" - вот пророчество, которое всецело оправдалось в отношении всех остальных. Но, "Испаньола" все же оказалась радостнее того корабля, о котором пели пираты: Все семьдесят пять не возвратились домой - Они потонули в пучине морской. Любой из нас взял свою долю сокровищ. Одни распорядились богатством умно, а другие, напротив, довольно глупо, в соответствии со своим темпераментом. Капитан Смоллетт покинул морскую работу. Грей не только сберег свои деньги, но, неожиданно решив добиться успеха в жизни, занялся прилежным изучением морского дела. Сейчас он навигатор и совладелец одного отличного и хорошо оснащенного судна. Что же касается Бена Ганна, он взял свою тысячу фунтов и истратил их все в 20 дней, либо, правильнее, в девятнадцать дней, поскольку на двадцатый явился к нам нищим. Сквайр сделал с Беном как раз то, чего Бен так опасался: дал ему место привратника в парке. Он жив до сих пор, ссорится и дружит с деревенскими мальчишками, а по воскресным и торжественным дням превосходно поет в церковном хоре. О Сильвере мы больше ничего не слыхали. Ужасный одноногий моряк навсегда ушел из моей жизни. Возможно, он нашёл свою чернокожую даму и живет где-нибудь в свое наслаждение с нею и с Капитаном Флинтом. Будем сохранять надежду на это, потому что его шансы на лучшую жизнь на том свете совсем малы. Другая часть клада - серебро в слитках и оружие - все еще лежит там, где ее зарыл покойный Флинт. И, по-моему, пускай себе лежит. Сейчас меня ничем не заманишь на данный проклятый остров. До сих пор мне снятся по ночам буруны, разбивающиеся о его берега, и я вскакиваю с постели, в то время, когда мне чудится хриплый голос Капитана Флинта: - Пиастры! Пиастры! Пиастры!

Популярность: 360. Last-modified: Sun, 30 Mar 1997 11:44:47 GMT

Статьи по теме